Новой она стала потому, что здесь они встретились с Гликерией вновь, встретились, чтобы уже не расставаться никогда. Однако свое новое течение она обрела еще и потому, что Гликерия буквально вернула его к жизни, проявив такую заботу и внимание, которым позавидовал бы любой профессиональный лекарь. Дни и ночи она проводила у ложа Гая, тяжело раненного в бою, вдохнув в него не только искреннее желание излечить его тело, но и свою чистую девичью любовь. Возможно, именно это глубокое чувство сыграло главную роль в его чудесном исцелении. И вот теперь он опять видел невысокие каменные стены усадьбы, зеленые кипарисы, высаженные у ворот, и четыре маленькие башенки по углам, с которых они с Гликерией, когда он поправился, любили обозревать живописные окрестности.

Аякс, почувствовав приподнятое настроение хозяина, его нетерпение, сам ускорил бег. Его черная, как крылья ворона, грива напоминала волны понта, колышущиеся в плавном танце нарастающей бури. Сильные ноги почти бесшумно касались земли, выбивая из нее серые облачка пыли. С жужжанием разлетались в стороны стрекозы и жучки, они словно уступали дорогу рвущемуся вперед коню и его всаднику.

Усадьба встретила Лукана кладбищенским молчанием, что сразу его насторожило. Охрана у ворот, узнав трибуна, без лишних вопросов пропустила его внутрь. Спешившись у хозяйского дома и предоставив Аякса самому себе, он почти взбежал по ступням. Два стража у входа оказались разговорчивей.

– Царица внутри, – сказал один из них, уступая Лукану дорогу.

– А моя жена? – Острая холодная игла кольнула сердце Гая, и он задержался у стражника, вглядываясь в его лицо.

Тот переглянулся со своим напарником и пожал плечами.

– Молодая госпожа тоже в доме. Но, похоже, у нее начались схватки.

Лукан не помнил, как пересек холл и преодолел лестницу, ведущую на второй этаж. Он пришел в себя только у комнаты Гликерии, той самой, в которой она жила три года назад. У входа, закрытого плотной занавеской, стояла царица-мать. Такого бледного лица Лукан не видел еще никогда, оно будто обрело мраморную маску, с застывшим, плотно сжатым ртом и потухшими, невидящими глазами. Услышав шаги, Гипепирия повернула голову, и взгляд ее ожил.

– Ты вовремя поспел, мой мальчик! – Она продолжала прижимать к груди руки и глубоко дышать.

– Что с ней?! – Он посмотрел на занавеску, но царица предупредила его шаг, покачав головой.

– Не стоит тебе там быть, – произнесла она тихим, но все еще твердым голосом. – С Гликерией две мои повитухи. И если богам будет угодно, то все произойдет быстро. – Она воздела глаза к потолку, и губы ее зашевелились.

Лукан хотел спросить, как чувствовала себя жена последние дни, но в этот момент раздался ее крик – громкий, как рев боевой трубы, и надрывный, как плачь ребенка. В нем было столько боли и страдания, столько муки, что он не выдержал и вжался спиной в стену. Сердце его колотилось в бешеном ритме, в глазах стоял туман, а сознание перенеслось куда-то так далеко, что он перестал понимать, где находится в настоящий момент. Крик повторился, раз и еще раз. И Гай словно перенесся в покой, увидев свою Гликерию на смятых простынях ложа в окружении двух бабок, узрел ее раскрасневшееся от страданий лицо и разметавшиеся по подушке влажные волосы. Большие зеленые глаза жены, которые всегда излучали только тепло и радость, были широко распахнуты, а из раскрытого рта рвался наружу очередной крик…

Это видение было так невыносимо, что он зажмурил глаза, словно видел его наяву.

– Таков земной удел женщины, – услышал он, точно издалека, бархатный голос Гипепирии. – Потерпи, мой мальчик. Все когда-то заканчивается.

Лукан задержал дыхание, чтобы привести в порядок колотящееся сердце, и в этот миг из-за занавески опять долетел крик…

* * *

Шторм налетел внезапно, обрушился шквалами такого дикого ветра, будто по небу, сотрясая его, мчалась тяжелая кавалерия сарматов. Корабли флотилии в мгновение ока разметало по морю, как легкие ореховые скорлупки, а потемневшее небо затянули настолько плотные тучи, что ясный день превратился в густые вечерние сумерки. Затем небеса прорезала яркая, как отполированный клинок, молния, и они изрыгнули из себя ледяные потоки дождя.

– Это Юпитер наказывает нас за Успы! – выкрикнул один из легионеров, и его товарищи в суеверном ужасе зашептали молитвы.

Флакк осмотрел качающуюся палубу с вцепившимися в фальшборты людьми и обернулся к капитану.

– Самое лучшее для нас – держаться подальше от берега, – ответил тот на его немой вопрос и указал на черные скалы побережья, мрачно выступающие сквозь пелену дождя.

– Действуй на свое усмотрение, – положился на его опыт Флакк и подозвал Квинта.

Офицер вынырнул из потоков воды, как ныряльщик из глубин озера, – мокрый, но довольный.

– Наши парни бодры и спокойны! – с улыбкой доложил он и кивнул в сторону легионеров. – Не то что эти сухопутные черепахи!

Ауксиларии Квинта, успевшие привыкнуть к жизни на корабле и даже побывавшие в морском сражении, смотрели на своих «попутчиков» – так они называли погрузившихся на их септирему легионеров – с нескрываемым превосходством бывалых моряков. Впрочем, доставалось сейчас всем: ветер не давал поднять головы, воя так, что закладывало уши, а дождь пронизывал до костей, превратив туники солдат в мокрую тяжелую ткань, точно свежая кожа, облепившую их дрожащие тела.

– Если корабль начнет крениться на вашу сторону, то перебирайтесь к борту легионеров, – приказал офицеру Флакк. – И наоборот: если задерет ваш борт – пусть к нему катятся легионеры. Передай центуриону мой приказ!

– Я все понял, трибун! Будет исполнено, трибун!

Квинт отсалютовал и растворился в дожде.

– Он ненадолго, – услышал Марк где-то сзади голос капитана. – А вот ветер меня беспокоит всерьез.

– Что ты имеешь в виду? – встревожился он.

– Ливень скоро закончится. А ветер лишь нарастает, провались он в Тартар!

– Как будто у нас есть выбор?!

– Выбора нет. А вот помолиться богам не помешает, – сказал капитан, и, словно услышав его совет, совсем рядом заорал матрос:

– Сжалься над нами, Нептун!

Флакк рассмотрел крикуна у левого борта кормы. Молодой парень вцепился в поручень резного фальшборта и, задрав к беснующемуся небу лицо, продолжать взывать к могущественному богу:

– Помилуй нас, Нептун! Верни нас домой!

Большая волна окатила его с головой и швырнула на палубу. Несчастный заскользил по ней, как по льду, и ударился спиной о зачехленную мачту, что была закреплена по центру палубы. Обхватив мачту руками, матрос вжался в нее, как в родную мать, и лишь продолжал тихонько поскуливать.

«Вовремя мы убрали паруса и мачты», – чем мог успокоил себя Флакк и подумал о Туллии. Наверное, Лукан уже встретился с сестрой, и они сейчас