Который по необходимости вооружался взрывателями и выдавался по заявкам на корабли и подлодки военно-морской базы. От них же торпеды и мины принимался для профилактики, ремонта или разоружения.

Когда наступал обеденный перерыв, гражданские специалисты (в прошлом тоже военные моряки) травили в своей подсобке байки или пили чай с ржаными сухарями и минным сахаром[47].

В первый же выходной Юрий снова встретился с Евгением и отремонтировал тому еще довоенный мотоцикл Иж-9, перебрав двигатель.

– Да, брат, золотые у тебя руки, – довольно сказал Разин, опробовав машину на ходу. – А то его уже смотрел один местный умелец. Сказал, капец мотору, глухой номер.

Здесь же, в гараже на берегу залива, сооруженном из обшивки старой баржи, отметили возвращение железного коня к жизни, приняв по сто граммов ректификата и закусив его пайковой воблой. А когда закурили, Легостаев, помолчав, спросил:

– Слушай, Женя, поможешь мне в еще одном деле?

И рассказал тому о Маше.

– Она погибла под Ленинградом в конце 43-го, вот извещение, – вынул из нагрудного кармана четвертушку серой бумаги.

– Так, – взяв в руки и развернув, пробежал ее глазами Разин. – В графе «похоронен» значится «место не установлено», но есть номер части и фамилии командира с комиссаром. Хочешь с ними встретиться и поговорить?

– Именно.

– Хорошо, я попробую, – перенес сведения из похоронки в свой блокнот капитан-лейтенант. – Если что, отзвонюсь тебе на работу.

Затем он довез Легостаева на бодро трещавшем мотоцикле до дома, где они жили с Аристарховичем.

Спустя неделю (Юрий все это время с нетерпением ждал), его пригласил к телефону Сальков.

– На, это Разин тебя, – сунул минеру в руку трубку капитан 3 ранга и снова углубился в какой-то справочник.

Евгений сообщил, что командир части, в которой служила Маша, погиб, а вот комиссар жив и проживает в Ленинграде.

– Записывай адрес.

Сальков, отвлекшись от справочника, сунул Юрию карандаш с листком бумаги, и тот записал: улица Труда, дом 16, квартира 12.

В следующий выходной Юрий съездил в Ленинград и встретился с комиссаром. Тот находился в отставке и с готовностью выслушал посетителя. А потом, внимательно прочитав извещение, сказал:

– Да, я хорошо помню Машу Ремизову. Она была санинструктором в 1-м батальоне. За золотистый цвет волос моряки звали ее «одуванчиком».

– Можете рассказать, как она погибла и почему там значится «место не установлено»? – кивнул Юрий на бумажку.

– Перед самым Новым годом батальон во время немецкой танковой атаки отошел на запасные позиции, – ответил комиссар. – А когда через сутки мы восстановили положение, сержанта Ремезовой в числе живых не оказалось, – сказал комиссар. – В блиндаж, где она находилась при отступлении с ранеными, попал гаубичный снаряд. Ну и сам понимаешь, – взглянул он на мичмана.

– Понимаю, – сжал до боли кулаки Юрий.

Затем они распрощались, и Легостаев долго бесцельно бродил по Ленинграду. Мрачному и пустынному после блокады.

Дома Степан Аристархович встретил его вопросительным взглядом, и Юрий рассказал о том, что удалось выяснить.

– Эх, Машутка, Машутка, – повлажнел глазами старик. – Даже могилки нету.

На Чумном форту Легостаев проработал почти год, а потом его снова потянуло в море. Сказалась деятельная натура.

В это время по Кронштадту разнесся слух, что в Ленинграде готовится к выходу в Арктические моря китобойная флотилия «Слава». Юрию об этом первым рассказал Степан Аристархович, у которого в кадрах Балтийского пароходства служил старинный приятель. Поход обещал быть интересным. Предполагалось, что китобойные суда обогнут Западную Европу, выйдут в Атлантический океан и вдоль побережья Африки доберутся до льдов Южного полюса. И Легостаев сразу решил: это то, что ему нужно.

По его просьбе старый моряк познакомил Юрия с другом (тот оказался весьма дотошным), и в своем кабинете на Межевом канале долго расспрашивал кандидата о службе.

– А из орудий ты когда-нибудь стрелял? – поинтересовался в заключение.

– Случалось, – кивнул Юрий. – На лодке из сорокопятки, а затем на своем катере из танковой пушки.

– В таком случае будешь на флотилии помощником гарпунера, пиши заявление на имя руководства.

Легостаев тут же написал, вслед за чем получил направление на медкомиссию. Затем состоялась беседа на Литейном в Большом доме[48], после чего Юрия зачислили в штат, выдав паспорт моряка загранплавания. При этом мичман кое-что узнал о самой флотилии, а также о предстоящем плавании.

Состояла та флотилия из одноименной китобазы и восьми промысловых судов. База была построена в 1929 году в Великобритании для Норвегии и сначала плавала под Панамским флагом. Затем, спустя восемь лет, ее приобрела Германия, а этой осенью в Ливерпуле флотилия была передана СССР в счет германских репараций. Где и ждала свои команды, набираемые в Ленинграде.

Незадолго до расставания, чтобы Аристархович не скучал, Легостаев купил на Кондратьевском рынке и подарил ему щенка кавказской овчарки. Старик очень обрадовался и назвал крепыша Абреком, в память о первом, погибшем в блокаду во время артиллерийского обстрела.

Еще через несколько дней «аргонавты» погрузились на теплоход «Академик Комаров» и через пару недель, оставив позади Балтику с Северным морем, прибыли в Ливерпуль, где их ждала в порту флотилия. Во главе с капитаном – директором Ворониным, в прошлом капитаном «Челюскина» и знаменитым полярником.

Вскоре на флотилию в качестве гарпунеров прибыли норвежские китобои, нанятые по контракту, для обучения советских моряков своему делу. Язык из них знали немногие, разговаривали на какой-то международной тарабарщине, но понять сынов моря, в принципе, было можно.

После артиллерийских орудий Легостаев, включенный в одну из команд промысловых судов, гарпунную пушку освоил довольно быстро. Теперь нужна была практика.

Наконец, 22 декабря на китобазу поднялся английский лоцман, и флотилия отдала швартовы. Пройдя опасное для плавания побережье Ирландского моря, высадили лоцмана. На следующие сутки, оставив позади Туманный Альбион, вышли в Атлантический океан, следуя курсом к берегам Северной Испании. Теперь справа от судов простирался океан, а слева – берега Франции с беспокойным в это время Бискайским заливом. Там флотилия попала в семибалльный шторм, но достойно его выдержала. Еще через несколько дней открылось побережье Испании, а за ним был Гибралтар, откуда вышли на просторы Атлантики и взяли курс к Антарктиде.

Впереди, рассекая океанскую волну, шла плавбаза, за нею в двух кильватерных колоннах утятами ныряли китобойцы. Спустя двое суток сделали кратковременную остановку у островов Зеленого Мыса. С началом января пересекли экватор, отметив этот день по морской традиции, а затем подошли к островам Тристан-Да-Кунья, где, бункеруясь[49], простояли трое суток. Затем, снявшись с якорей, пересекли 40-й градус Южной широты, называемые у моряков «ревущими сороковыми», откуда собственно и начиналась Антарктида.

Во время длинного перехода Легостаев близко сошелся с командой своего