— Ми живой, — ошарашенно сказал таксист, вцепившись в руль побелевшими от напряжения пальцами. — Только шевелить нельзя, падаем тогда, — не шевеля головой, добавил Бахтияр, уставившись в пропасть и снова забормотал молитву.

— А что нам делать? — снова прошептала Надя. У нее вспотели ладошки и ей сейчас больше всего хотелось вытереть руки. И в туалет.

— Ждать, — ответил Семён. — Сейчас кто-нибудь нас увидит и вытащит. Если повезет, — добавил он.

— А если не повезет? — спросила Надя и, пока говорила это, успела удивиться глупости вопроса.

— Нам, Надюшенька, повезло, — произнес Сенька таким голосом, от которого ей сразу стало спокойно и даже ладошки высохли сами собой. — Мы же встретились. Остальное неважно. — он говорил ерунду, но голос успокаивал и Надя была готова слушать любую бессмыслицу, лишь бы Сенькин голос звучал и звучал. — А что ты хотела сказать, когда... когда я проснулся? Я же помню, ты меня зачем-то разбудила. Кстати, очень хорошо, а то сонного меня бы качнуло сильнее вперед.

— У нас будет ребенок, Сенька, — сказала Надя. Сердце ухнуло куда-то вниз, во рту вдруг появился вкус медной проволоки, она выдохнула с последним словом и забыла вдохнуть, ожидая его реакции. — Блин, мы сейчас можем вниз полететь, а я про беременность... Прости, это... не знаю...

— Ничего, Надь, здесь сказала, так здесь, — Сенька крепче ухватил ее за руку. — Я рад... Не, правда, рад, — добавил он, почувствовав, как напряглась ее ладонь. — Только сиди спокойнее.

— Такой событие, — вдруг вклинился в разговор Бахтияр. — Надо праздник делать, гостей приглашать. Я самый первый поздравляй. Только сначала надо отсюда выходить, — и он продолжил молиться, может, чуть громче, чем до этого, по-прежнему не шевелясь.

Они сидели молча, прислушиваясь к звукам снаружи. Казалось бы, оживленная дорога, а никто не ехал, не видел их, не спешил к ним на помощь. Наде нестерпимо хотелось вытянуть ноги, но она, как и Бахтияр впереди, боялась даже вздохнуть поглубже. Единственная роскошь, которую она себе позволила, не боясь нарушить шаткое равновесие — тихонечко перебирать Сенькины пальцы.

Наконец, где-то вдалеке сначала слабо, но с каждой секундой всё громче и громче загудел какой-то двигатель, потом ухнул, останавливаясь, прямо у них за спинами, послышались чьи-то шаги и хрипловатый баритон произнес:

— Эй, у вас там как? Все целы? Ждите, сейчас тросом зацепим, вытащим вас!

Бахтияр начал молиться с повышенным энтузиазмом, а сзади довольно-таки быстро что-то зашуршало, завелась машина, плавный рывок потащил такси назад.

— Дружище, ты бы на нейтралку переключил, всем легче станет, — уже слегка насмешливо произнес голос их спасителя.

Через минуту они уже стояли на твердой земле. Бахтияр многословно, высокопарно и цветасто благодарил дальнобойщиков, а Сенька, взяв за руку Надю, вдруг спросил:

— А когда ребенок должен родиться?

— В феврале, наверное, — сказала Надя. — В начале. Числа девятого. И имя я еще не выбирала. И ты не выбирай. Потом, когда всё кончится, сядем и выберем.

Сенька кивнул. Про имя для ребенка он и не думал еще, но был рад, что его бестолковость в этом вопросе совпала с Надиным желанием.

Подошел довольный Бахтияр и сказал:

— Машина целый, совсем немножко царапина на дверь. Можно ехать дальше. Тут немного осталось. Вершина перевал километров десять, потом вниз и вниз.

Они сели в машину, в которой еще пять минут назад собирались спланировать в пропасть, пропустили ярко-красный «Камаз», посигналив на прощание, и тронулись к Душанбе.

В столицу таджиков они въехали затемно. У таксиста снова проснулась жажда поделиться знаниями. Чтобы доехать до аэропорта, надо было ехать через весь город и Надя, утомленная постоянными «посмотрите направо» и «посмотрите налево» вскоре взмолилась:

— Бахтияр, дорогой, помолчи, пожалуйста, а? Голова болит, сил нет. Красивый город, но не надо разговаривать.

Бахтияр обиженно засопел, но больше ничего рассказывать не стал.

Эпизод с пропастью Надя задвинула на задворки памяти. Главное, что она сказала Сене про ребеночка, и он обрадовался. А падали они там или не падали — ерунда всё. Целы? Едут домой? Вместе? Вот и хорошо. А про молнию перед машиной и висящий над пропастью капот «Волги» потом вспомним.

Порадовалась и одернула себя. Ты, дурочка, еще про свадьбу помечтай с белым платьем и фатой. Ни хрена еще не понятно. Втайне от Сеньки она еще раз прочитала инструкцию по переносу. Там про всё было: и про погоду с дождем и атмосферным давлением, и про физические повреждения, и про то, что пройдет просто так, а что в руках держать надо. А про беременных ни слова не нашлось. Даже мелким шрифтом в примечаниях. Авторы брошюрки, казалось, про то, что женщина может быть беременной, не подозревали. «Наверное, после меня такую главу напишут», — подумала Надя.

— Аэропорт Душанбе, — торжественно объявил Бахтияр. — Конечная. Шесть часов и двадцать минут, но я не виноват, что так случилось.

— Спасибо, — сказал Сеня, отдавая ему деньги. — А ты случайно тут никого не знаешь? Чтобы улететь побыстрее.

— Нет, в Ленинабаде знаю всех, тут никого не знаю, — развел руками Бахтияр. — Ищите старший билетный кассир, дежурный по аэропорт, они что, не люди? Дадите немножко денег и улетите. Сюда плохо лететь, в Москве звери настоящие, а отсюда просто.

Такси уехало, оставив после себя облачко оседающей пыли. Надя чихнула и пошла в здание аэропорта, дернув за рукав Сеньку.

Следующий рейс в Москву по расписанию был в шесть утра. Потом в десять. И в три дня последний на завтра.

Старший билетный кассир в это время, естественно, был дома. А вот дежурного по аэропорту они нашли. Он напоминал загнанного в угол зверя, за которым охотилась целая свора хищников. По крайней мере, взглядом.

— Ничем не могу помочь, — сказал он, даже не пытаясь выслушать их. — С билетами помочь не могу. Ни в каком направлении. Все вопросы в кассы, — и он с грацией, достойной высокотехничного футболиста, обошел Сеню и попытался убежать в боковой коридорчик, к двери служебного входа.

Надя оказалась быстрее и встала у него на пути, придерживая за пуговицу.

— Подождите, товарищ. Сто рублей плюсом за то, что мы улетим в Москву. Сдадите их в фонд мира.

— За сто рублей не получится. Сто пятьдесят и на шестичасовом улетите,