любовник — а тот мальчик с миниатюры, с большими, испуганными глазами. Он протягивал к ней руку, но лед под ним трескался, и он падал в черноту, а с его губ срывалось не её имя, а слово мама. Аделаида пыталась схватить его, но её руки проходили сквозь призрак, и она просыпалась с ощущением ледяного ужаса и вины, будто предала его дважды: сначала позволив сблизиться, а теперь — не сумев удержать. Она сидела на кровати, дрожа, когда в дверь постучали. Не горничная. Три четких, неторопливых удара. Она знала этот ритм.

— Войди.

Итан вошел. Он был в своем обычном темном камзоле, безупречный и отстраненный. В руках он держал не одежду, а длинный, узкий ящик из черного дерева. Его взгляд скользнул по ее бледному лицу.

— Ты плохо спала, — увидел он.

— Это все сны, — коротко бросила она, не в силах лгать.

— Сны — это эхо. Эхо страхов. Или совести, — он поставил ящик на ее туалетный столик с тихим стуком. — Надеюсь, это поможет усмирить и то, и другое. Открывай.

С недоверием она подошла и откинула крышку. Внутри, на черном бархате, лежало оружие. Но не стилет и не кинжал. Пара изящных, но смертоносных шпаг-дагов с рукоятями из черненого серебра, украшенными тем же морозным узором. Клинки были короче стандартной шпаги, идеально сбалансированные для быстрых, точных ударов в ближнем бою. Рядом лежали ножны и двойная портупея, приспособленная для скрытого ношения под платьем или плащом.

— Это… — она не закончила.

— «Сердце и Разум», — произнес он, глядя на клинки. — Так их назвал кузнец, который ковал их для моей бабки. Она предпочитала хитрость грубой силе. — Он взял одну из шпаг, и его пальцы обхватили рукоять с привычной, врожденной грацией. — Короткий клинок для ближней дистанции, где магия бесполезна, а скорость и точность решают все. Второй — для парирования или атаки с неожиданного угла. Тебя будут учить не фехтовать, а выживать. Понимать дистанцию, видеть уязвимости, бить без предупреждения. Потому что там, куда мы идем, честных поединков не будет.

Он протянул ей шпагу рукоятью вперед. Она взяла ее. Оружие было легким, как перо, но в ее руке чувствовалось сокрушительное обещание смерти.

— Почему сейчас? — спросила она, глядя не на клинок, а на него. — Почему не вчера, до всего?

Прямой вопрос заставил его замолчать на мгновение.

— Потому что вчера ты была моей ученицей, которую я пытался либо сломать, либо закалить, — ответил он с откровенностью. — Сегодня ты союзник. Самый ненадежный, самый опасный и единственный, который у меня есть. И союзнику нужны не уроки, а инструменты.

Союзник. Слово обожгло ее. Оно было честнее, чем «любовница» или «жена». Оно признавало ее силу и ее выбор. И ее потенциальное предательство.

— А ты? — она не отпускала его взгляд. — Что тебе нужно, чтобы выжить там? Помимо силы?

Он отвернулся, подошел к окну. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, казалась слегка ссутуленной.

— Мне нужно, чтобы ты перестала видеть во мне того мальчика из сна, — тихо сказал он в стекло. — Он мертв. Его спасти нельзя. Если ты будешь пытаться, то мы погибнем оба. Мне нужна твоя ярость. Твой холодный расчет. А не твоя жалость.

Его слова были ударом. Именно это она и пыталась сделать — спасти того мальчика в нем. И именно это, как он утверждал, могло их убить.

— Тренировки начнутся через час, — сказал он, уже снова владея собой, и повернулся. Его лицо было каменной маской. — В подвальных залах. Там не будет зеркал, которые отвлекают. Только стены, которые учат. Не опаздывай.

Он ушел, оставив ее наедине с оружием и с тяжелым осознанием: их связь, только что ставшая физической, уже дала трещину. Не из-за ревности или гнева. Из-за фундаментального непонимания. Она хотела его исцелить. Ему же была нужна не медсестра, а солдат.

Подвальные залы оказались лабиринтом из грубого камня, освещенными факелами. Здесь пахло сыростью, пылью и страхом — будто столетия назад тут допрашивали пленных. Итан ждал ее в самом центре, в круге, выложенном на полу солью. На нем не было ни камзола, ни рубашки. Только простые штаны и босые ноги. Его торс, покрытый паутиной старых шрамов и мощными мышцами, был мрачным свидетельством всех битв, которые он пережил.

— Первое правило настоящего боя, — начал он без предисловий, его голос гулко отражался от стен, — противник не будет драться честно. Он будет бить по глазам, по горлу, в пах. Использовать грязь, песок, обман. Твоя задача — сделать то же самое, но быстрее и беспощаднее.

Он не дал ей шпаги. Вместо этого он бросил ей короткий, тупой тренировочный нож.

— Защищайся.

И он атаковал. Не как учитель, а как настоящий убийца. Его движения были молниеносными, жестокими, лишенными всякой эстетики фехтования. Он не целился в защищенные места — он бил по суставам, по кистям, пытался сделать захват, чтобы бросить ее на камни. Первые минуты были хаосом боли и унижения. Она падала, царапалась, чувствовала, как синяки расцветают на ее руках и боках.

— Вставай! — рычал он, стоя над ней. В его глазах не было ни удовлетворения, ни злорадства. Была лишь холодная ярость. — Ты думаешь, она будет ждать, пока ты соберешься с духом? ВСТАВАЙ!

Ярость, та самая, о которой он просил, наконец закипела в ней. Она вскочила, забыв о боли, и бросилась на него не с ножом, а с голыми руками, цепляясь, кусаясь, царапаясь. Он поймал ее удар, скрутил руку за спину и прижал к стене так, что дыхание перехватило.

— Лучше, — прошипел он ей в ухо. Его тело, горячее и потное, прижималось к ее спине. — Но ярость без контроля — это просто истерика. Направь ее. Сожми в кулак. И бей сюда.

Он ослабил хватку, и она, повинуясь инстинкту, резко откинулась головой, целясь в его лицо. Он уклонился, но она почувствовала, как ее затылок скользнул по его челюсти. Он застонал — коротко, от боли и чего-то еще. Его хватка ослабла. Она вывернулась и, не думая, ткнула тренировочным ножом ему в бок, туда, где между ребрами была уязвимость.

Он замер. Они стояли, тяжело дыша, ее тупой «клинок» упирался в его кожу. В его глазах, так близко к ее, бушевала буря. Не гнева. Изумления. И опасной гордости.

— Вот