на её слишком ярких глазах, на плотно сжатых губах, на нервно перебирающих складки платья пальцах. И всё. Этого взгляда, холодного и внимательного, оказалось достаточно. Память сна нахлынула с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она почувствовала на своей коже тот самый взгляд, но теперь уже не во сне. Она вспомнила, как во сне он смотрел на неё так же, перед тем как...

Щёки её вспыхнули густым румянцем. Она невольно отступила на шаг, спина упёрлась в холодную стену.

— Не спится? — его голос прозвучал низко, слегка хрипло от утренней прохлады.

Она не могла вымолвить ни слова, лишь покачала головой, чувствуя, как этот простой жест выдает всю её внутреннюю дрожь.

Он заметил. Конечно, заметил. Его взгляд стал пристальнее, острее. Он сделал лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Воздух, казалось, сгустился, наполнившись невысказанным.

— Или, может быть, слишком хорошо спалось? — он произнёс это тихо, почти интимно, и в его интонации не было насмешки.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возразить, обругать его, — но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Её тело отреагировало на его близость, на этот намёк, с предательской готовностью, послав новый, стыдный импульс тепла между ног. Это было невыносимо. Он увидел и это. В его серебряных глазах мелькнуло что-то тёмное, мгновенно узнаваемое по сну. Голод. Но он не двинулся дальше. Лишь уголок его рта дрогнул в подобии улыбке, которая не несла в себе ничего доброго.

— Ступай в библиотеку, Аделаида, — сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. — Почитай. Попробуй остудить пыл. Сегодня тебе понадобится ясная голова.

И, бросив на неё последний пронизывающий взгляд, он прошёл мимо, оставив её одну в коридоре, дрожащую от стыда, ярости и этого проклятого, всепоглощающего влечения, которое после этой ночи и этого утра уже нельзя было отрицать или списывать на что-то иное.

День тянулся мучительно долго, превратившись в одно непрерывное напоминание о собственном безумии. Каждое занятие — чтение, вышивание, попытка прогуляться — разбивалось о навязчивые обрывки сна.

Он был над ней, его тень закрывала свет... Его губы обжигали кожу у нежного места за ухом, где пульсировала кровь...

— Дура, — яростно ругала себя Аделаида, втыкая иголку в канву так резко, что чуть не уколола палец. — Полная, безнадёжная дура. Это всего лишь сон. Причуда ума от перенапряжения.

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Оно тосковало. Когда она проходила мимо окна, и солнце на мгновение пригрело шею, она вспомнила тепло его дыхания. Когда она взяла в руки тяжёлую книгу, пальцы вспомнили ощущение его мускулистых плеч под тонкой рубашкой. Даже простой акт дыхания казался предательством: вдыхая, она ловила себя на мысли, что ищет в воздухе его запах — холодный, с оттенком дыма и кожи.

«Боже, да что со мной не так»? — мысленно стонала она, бесцельно переставляя книги на полке в библиотеке. — «Это же он. Тот, кто сломал мою жизнь. Кто держал в страхе. Кто играет со мной, как кошка с мышкой. И я... я мечтаю о его руках на себе? Я сошла с ума. Окончательно».

* * *

Обед прошёл в тягостном молчании. Итан сидел напротив, безупречный и отстранённый. Но теперь-то она знала, что скрывается за этой маской. Или думала, что знает. Каждый его взгляд, брошенный будто бы мимоходом, она ощущала своей кожей, как прикосновение. Ей казалось, он видит всё: и её утреннее смятение, и её стыд, и эти постыдные сны. От этого мысли путались ещё сильнее.

«Он просто наслаждается своей властью», — пыталась убедить себя она, когда он, отпив вина, медленно провёл языком по губам, и у неё в животе всё сжалось. — «Тем, что сводит тебя с ума. Не дай ему этого удовольствия. Соберись, чёрт побери»!

Но запретный плод манил. И страх перед предстоящим походом, перед встречей с его матерью, смешивался с этим тлеющим внутри огнём, создавая гремучую, невыносимую смесь. К вечеру напряжение достигло такого накала, что она чувствовала, как будто кожа вот-вот лопнет. Она бродила по пустынным коридорам западного крыла, надеясь, что физическая усталость заглушит внутреннюю бурю.

И нашла его там. Вернее, он нашёл её.

Он стоял в нише у огромного арочного окна, за которым бушевала метель, превращая мир в белое, хаотичное месиво. Он смотрел не в окно, а в темноту коридора, прямо на неё, когда она замерла на повороте. Будто ждал.

— Бегство не помогает, — сказал он тихо. Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал приглушённо, почти устало. — Я пробовал.

Она хотела что-то ответить колкостью, защититься, но слова застряли в горле. Она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как вся её ложная бравада тает под этим тяжёлым, понимающим взглядом. Он отошёл от окна. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в тишине пустого крыла. Он остановился так близко, что до неё донеслось тепло его тела и тот самый, сводящий с ума запах.

— Ты вся дрожишь, — констатировал он, не протягивая руки, но его взгляд скользнул по её скрещённым на груди рукам.

— От холода, — солгала она, и голос её дрогнул.

— Ври лучше, — он прошептал, и в его гладах не было насмешки. Была та же самая, знакомая ей по снам, тёмная серьёзность. — Ты дрожишь от того же, от чего дрожу я. От этого безумия между нами.

Он поднял руку. Она замерла, ожидая прикосновения, но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки. Электрический разряд прошёл по её коже.

— Я сказал тебе, что мы уходим через неделю, — продолжил он, его глаза не отпускали её. — Но я не сказал, зачем беру тебя. Не для защиты. Не как козырь. — Он сделал паузу, впитывая её смятение. — Я беру тебя, потому что ты — единственный якорь, который у меня остался в этой реальности. Потому что когда я смотрю на тебя, я помню, за что ещё можно сражаться. Помимо мести.

Его слова были похожи на признание. На самое страшное и честное признание, на которое он был способен. И они разрушили последние её защиты.

— Я… я не знаю, кто я для тебя, — выдохнула она, и это была чистая правда. — Заложница. Ученица. Помеха. Или…

— Или, — он закончил за неё, и его голос стал