ко мне. А к нему. К тому, что у него хватает смелости показывать то, что ты боишься признать даже перед самим собой.

Он схватил ее за запястье, но не чтобы причинить боль. Его хватка была горячей, почти лихорадочной. В его глазах бушевала буря — ярость, желание, мучительное осознание того, что она видит его насквозь.

— Ты не представляешь, на что я способен, если меня довести до конца, — его голос был хриплым, обрывистым.

— Тогда доведи, — она бросила ему вызов, ее губы были так близко к его, что почти касались их. — Покажи мне, милорд. Или ты только и умеешь, что отступать, когда дело доходит до чего-то настоящего?

Он замер, дрожа от напряжения, его тело было готово взорваться. Он смотрел на ее губы, на вызов в ее глазах, на всю эту невыносимую, ослепительную дерзость. И тогда, с тихим, сдавленным рычанием, он отступил. Всего на шаг. Но этого было достаточно. Аделаида выпрямилась, ее грудь высоко вздымалась. Она выиграла этот раунд. Она заставила его потерять контроль. Заставила показать ту самую темную, животную часть себя, которую он так тщательно скрывал.

— Как жаль, — она сказала тихо, снова проведя языком по губам, смакуя свою победу. — А я уже начала верить, что в тебе есть хоть капля настоящей страсти.

Она повернулась и вышла из зала, оставив его одного в полумраке с бокалом недопитого вина и с яростью, что пожирала его изнутри. Она нашла его самое уязвимое место. И она не собиралась останавливаться.

Глава 27. Искусство соблазна и мести

 Аделаида

Аделаида проснулась от того, что солнечный луч упрямо пробивался сквозь щель в тяжелых шторах и падал прямо на ее лицо. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от навязчивого света, но тут же открыла глаза, когда в памяти всплыли события прошлого вечера. Не просто воспоминания — целая буря ощущений. Она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с ее плеча. Кожа в том месте, где его пальцы сжимали ее запястье, казалось, все еще хранила память о его прикосновении — не грубом, но властном, полном такой сконцентрированной энергии, что от нее перехватывало дыхание. Он дрожал. Эта мысль вызвала у нее странную, почти головокружительную волну удовлетворения. Не просто злился. А дрожал. От моих слов. От моего прикосновения. От того, что я посмела дотронуться до него с такой фамильярностью.

Она откинула одеяло и встала, подойдя к большому зеркалу в резной раме. Ее отражение было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Она провела пальцами по своей шее, представив на мгновение, что это его пальцы. Он хочет меня. Это осознание пришло не как догадка, а как уверенность, выжженная в ее сознании тем взглядом, что он бросил ей в бальном зале. Взглядом, в котором ярость боролась с чем-то гораздо более темным и непреодолимым.

Он не просто хочет контролировать меня. Он хочет... поглотить. Со всей моей яростью, с моим неповиновением, с моим дерзким языком. Его слабость, которую он так тщательно скрывал под маской ледяного безразличия.

Она улыбнулась своему отражению — медленной, осознанной улыбкой хищницы, выследившей добычу. Он думает, что ведет игру. Что он — охотник, а я — его трофей. Но правила только что изменились, милорд. Теперь охота стала взаимной.

В этот момент в дверь постучали. Вошла горничная с подносом для завтрака. Аделаида не стала дожидаться появления очередного навязчивого подсолнуха. Она повернулась к служанке, и ее голос прозвучал нарочито небрежно, но каждое слово было выверено, как удар шпаги.

— Передай главному садовнику, — сказала она, глядя в окно, — чтобы сегодня в мои покои поставили белые лилии. И скажи лорду Итану — она сделала паузу, давая служанке проникнуться важностью поручения, — что я благодарна за вчерашний урок. Он был весьма поучительным.

Горничная, потупив взгляд, кивнула и поспешила удалиться. Аделаида снова посмотрела на свое отражение.

Пусть гадает, — подумала она с холодным торжеством. Пусть ломает голову, какой именно урок я имею в виду. Тот, что преподнесла я, когда дотронулась до него и назвала ревнивцем? Или тот, что получил он, когда понял, что я не боюсь играть с его огнем?

Она подошла к столу и налила себе чаю. Рука не дрожала. Напротив, она чувствовала невероятную ясность. Игру только что подняли на новый уровень. И она была готова.

* * *

Итан

Итан стоял у того же окна, что и накануне, но сегодняшний солнечный свет, окрашивающий сад, кажется, не нес в себе ни тепла, ни жизни. Он был резким, обнажающим, как прожектор, выхватывающий из тьмы все, что хотелось бы скрыть. Он провел бессонную ночь, и теперь каждый луч буквально резал ему глаза, отзываясь тупой болью в висках. Его мысли были хаотичным вихрем, в центре которого неизменно оказывалась она. Аделаида.

«Она играет со мной».

Мысль была унизительной, от нее сжималось горло.

Он снова и снова переигрывал в голове тот момент в бальном зале. Ее палец, легкий, почти невесомый, скользящий по его губам. Этот жест, одновременно насмешливый и невероятно интимный, обжигал сильнее, чем пощечина.

«Она дотронулась до меня. С вызовом. С презрением. И я...», — он сжал кулаки, чувствуя, как по телу снова пробегает знакомая дрожь — смесь ярости и того самого, запретного возбуждения, которое он тщетно пытался подавить. — «Я отреагировал как мальчишка, у которого впервые украли поцелуй».

Внезапный стук в дверь вырвал его из мучительных размышлений. Вошла горничная, та самая, что прислуживала Аделаиде. Девица выглядела испуганной, чувствуя напряженную атмосферу в кабинете.

— Милорд, — прошептала она, опускаясь в реверанс. — Миледи просила передать...

Итан медленно повернулся, и его взгляд, тяжелый и безразличный, заставил девушку замолчать на полуслове.

— Говори.

— Она... она просила принести в ее покои белые лилии. И... — горничная заколебалась, — и передать вам, что благодарна за вчерашний урок. Он был... поучительным.

Наступила тишина, такая густая, что в ней можно было задохнуться. Итан не шевелился, но по его скулам пробежала тень. Белые лилии. Цветы траура. Цветы невинности, которую он пытался осквернить. Или... цветы чистоты, которую она намекала, что он не способен запятнать? И этот «урок»... Каждый слог в этом слове был отравленной иглой. Он сделал шаг к горничной, и та инстинктивно отпрянула.

— Передай миледи, — его голос был тихим, почти