телом, и тут же, предательски, по всему ее телу разлилось тепло. Низ живота сжался от спазма желания. Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Не поддавайся.

— Это не качели, — прошептал он, его дыхание коснулось ее губ. — Это маятник. Огромный, чугунный маятник, отсчитывающий секунды до часа расплаты. И он только что качнулся. Окончательно. И безвозвратно. В мою сторону.

Его пальцы скользнули с ее щеки на шею, к тому месту, где под тонкой кожей бешено, как птица в клетке, пульсировала ее кровь. Он не давил. Не душил. Его пальцы просто лежали там, холодная, неоспоримая метка собственности, чувствуя, как жизнь выстукивает в ее венах свой испуганный, учащенный ритм.

Он чувствует мой страх. Чувствует, как предательски горит моя кожа. И ему… о Боже… ему это нравится.

Глава 25. Зависимость

 — Ты спрашивала, к чему я готовлюсь? — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от ее уха. Его дыхание было ледяным, оно заставляло мурашки бежать по ее шее. — Я готовился принять решение. Самый важный выбор в моей жизни. Оставить тебя в покое, отступить, замуровать себя обратно в свой саркофаг или взять то, что мое по праву. И ты знаешь, что? Ты приняла это решение за меня. Своим приходом. Своим дерзким, глупым, прекрасным вызовом.

Его пальцы, лежавшие на ее шее, слегка сжались. Всего на миллиметр. Не чтобы причинить боль, не чтобы перекрыть дыхание. Нет. Это было демонстрацией. Напоминанием о том, кто здесь контролирует ее жизненный ритм, ее дыхание, ее пульс. Он мог. И она, и он — оба это знали.

— Ты хотела видеть мое сердце, Аделаида? — его голос стал обволакивающим, как бархат, в котором тонешь. — Но у Коллекционера, моя дорогая, нет сердца. Его вырвали давно. Есть только сокровищница. Темная, бесконечная, полная того, что я забрал у этого мира. И знаешь, что? Ты в ней теперь главный экспонат. Жемчужина невероятной ценности. Не гостья. Не жена по договору. — Он отстранился на дюйм, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд был пожирающим, лишенным всего человеческого, кроме голода. — Трофей. Единственный, которого я жаждал не взять силой, не сломать, а чтобы он отдался сам. Добровольно. И ты только что это сделала. Переступив этот порог.

— Я не вещь! — выдохнула она, и это прозвучало слабо, почти как стон. Она попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, оттолкнуть эту каменную стену. Ее пальцы впились в тонкую ткань его рубашки, чувствуя под ней твердые, как сталь, мышцы и выпуклости старых шрамов. Это было бесполезно. Как попытка сдвинуть гору.

— В этом-то и заключается твоя истинная, уникальная ценность, — прошипел он, и его лицо наклонилось еще ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала его ледяную кожу. — Ты — бунт, который я покорил. Живой, пылающий огонь, который я поймал в свои ладони. И ты знаешь, что я сделаю с этим огнем? Я не дам ему угаснуть. Я буду подпитывать его, буду раздувать. И ты будешь гореть для меня. Только для меня. До самого конца.

Он резко отпустил ее шею, но прежде чем она успела сделать вдох, его руки обхватили ее талию и с силой притянули к себе так близко, что между ними не осталось и просвета. Она почувствовала каждую мышцу его торса, каждую напряженную линию его бедер. Она почувствовала его. Жесткое, требовательное возбуждение, прижатое к ее низу живота через слои ткани. Волна жара, стыда и такого острого, животного влечения, что у нее потемнело в глазах, захлестнула ее. Это было откровенно, лишено всякой романтики. Ее тело, ее предательское тело, откликалось на это. Внутри все сжалось и заныло с мучительной, унизительной нежностью.

— Ты говорила о пытке неопределенности? — Его губы скользнули по ее виску, к мочке уха. Он говорил тихо, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. — Забудь. Она окончена. Точка поставлена. Теперь все определено. Ты — моя. Твоя ярость — моя. Твой страх — мой. Твое ненавистное влечение ко мне — мое. Твое дыхание — мое. Я собирал сердца, Аделаида, коллекционировал их, как безумец, и не понимал, зачем. Теперь понимаю. Это была всего лишь репетиция. Подготовка. Тренировка перед тем, чтобы собрать в свою коллекцию тебя. Целиком. Твою душу, твой разум, твое тело.

Его рука скользнула вниз по ее спине, сильная, властная ладонь прошлась по позвонкам, к самому основанию ее позвоночника, и прижала ее таз к его бедрам с такой грубой силой, что у нее вырвался сдавленный стон. Одной рукой он продолжал держать ее, а другой запустил пальцы в ее волосы, срывая шпильки, и оттянул ее голову назад, вынуждая подставить горло. Она была полностью в его власти, ее тело выгибалось дугой, грудь выпятилась вперед, а низ живота все также был прижат к нему, к этому источнику и боли, и наслаждения.

«Нет. Нет, это не я. Это не мое тело. Оно предает меня, оно горит, оно хочет его, а я ненавижу его. Я ненавижу его больше всего на свете. Так почему же я не отталкиваю его? Почему мои руки впиваются в его плечи, а не бьют по лицу»?

— Вот видишь, — он прошептал ей в ухо, его голос был полон темной торжественности. — Твое тело понимает меня куда лучше, чем твой упрямый, мятежный разум. Оно знает своего хозяина. Оно жаждет своего хозяина.

«Он слышит, как стучит мое сердце, и видит, как дрожат мои руки. И ему это нравится. Ему нравится моя слабость. Ему нравится, что я горю от его прикосновений, хотя всей душой ненавижу его».

От этого прозвища, сказанного с такой сладкой ядовитостью, по ее коже пробежали мурашки. Стыд и ярость смешались с таким интенсивным возбуждением, что она почувствовала головокружение. Она не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы попыталась.

И тогда он отпустил ее.

Что? Почему он...?

Одним плавным, безмятежным движением он разжал пальцы в ее волосах, убрал руку с ее спины и отступил на шаг. Внезапно образовавшаяся пустота была шокирующей, как ледяной душ. Аделаида едва удержала равновесие, ее ноги подкосились, и она с трудом оперлась о стену за спиной. Воздух снова хлынул в легкие, обжигая их.

«Останови это. Скажи что-нибудь. Оскорби его. Ударь. Что-нибудь! Но мои губы немеют, а тело все еще помнит его прикосновения...»

Он стоял в двух шагах, наблюдая за ней. На