делаешь, — парировала она, переступая порог и с силой захлопывая дверь за спиной. Громкий, финальный щелчок замка гулко отдался в тишине. — Но это не значит, что я буду вечно ждать у двери, как преданный пес, пока ты решаешь, какую роль сегодня играть. Доброго учителя? Жестокого тюремщика? Рассказчика трогательных историй?

Он медленно, очень медленно обернулся. И она едва сдержалась, чтобы не ахнуть от ужаса.

Он был бледен, как полотно. Кожа на его скулах натянулась, обнажая изящные, но жестокие линии. Глубокие, фиолетовые тени легли под глазами, говоря о бессонных ночах, о борьбе, о агонии. Его серебряные глаза, обычно такие пронзительные, яркие, были тусклыми, потухшими, словно пепел после пожара. Но в их глубине, в самых зрачках, тлели крошечные угольки чего-то дикого, необузданного, почти безумного. На нем не было привычного камзола, лишь простая черная рубашка из тонкой ткани, расстегнутая на груди. Обнаженная бледная кожа, ключицы, и следы старых шрамов. Тонкие, белые линии, рассказывающие свою безмолвную историю боли.

— А какая разница? — он развел руками, и в этом жесте была не театральность, а бесконечная, изматывающая усталость и раздражение. Он был изможден до предела.

— Я устала! — выкрикнула она, делая шаг вперед. Шелк ее платья зашуршал по каменному полу. — Я устала от этих качелей, Итан! От твоих подарков, за которыми неизменно следуют новые пытки! От твоей нежности, которую ты тут же, испугавшись, отбрасываешь, словно обжегшись о собственную слабость! Я больше не могу! Что ты хочешь от меня, в конце концов? Добей уже! Сломай окончательно или… или отпусти! Но прекрати эту пытку неопределенностью!

Она стояла, вся дрожа от выплеснутых эмоций, грудь высоко вздымалась от гнева.

— Ты думаешь, это пытка для тебя? — его голос был низким, плоским, безжизненным, и от этого становилось только страшнее. Он сделал шаг вперед. Всего один. Но он был таким властным, что она инстинктивно отступила, чувствуя, как спина упирается в прохладную деревянную панель стены. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Ты хочешь увидеть меня настоящего? Хорошо. — Он кивнул, и в его потухшем взгляде что-то шевельнулось. — Давай я покажу тебе его. Того, что три дня сидел в этой комнате, в этой самой темноте, и пытался вырвать из себя клещами все, что ты в нем пробудила. Того, что слышит твои легкие, нерешительные шаги в коридоре и желает ринуться к двери, вырвать ее с петлями, но не может, потому что знает — одно прикосновение, один твой взгляд, и все, все его укрепления рухнут. Того, чьи руки помнят вес и текстуру сотен чужих сердец, но дрожат, как у юнца, от мысли прикоснуться к тебе без гнева, без этой проклятой, спасительной ярости.

Он стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него холод.

— Покажи, — бросила она вызов, подняв подбородок, хотя все внутри сжималось от ужаса. Ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости. Ярости на него, на себя, на эту невыносимую, мучительную связь, что их связывала.

Он замер. Абсолютно. Даже пылинки в луче света от канделябра, казалось, застыли в воздухе. И в этой звенящей неподвижности было что-то более угрожающее, чем любое резкое движение. Воздух в комнате сгустился, стал тягучим, сладковатым, с привкусом металла и тления.

Он не дышит. Боже правый, он даже не дышит. Что я наделала? Зачем я полезла в клетку к голодному зверю? Почему я не осталась в своих покоях, почему не сидела тихо, как мышь?

И тогда он рассмеялся. Тихий, низкий, глубокий звук, который, казалось, исходил не из его горла, а из самих глубин земли. В этом смехе не было ни капли веселья. Была лишь леденящая насмешка. Над ней. Над ситуацией. Над самим собой. И от этого мурашки побежали по ее коже еще быстрее, холодный пот выступил на спине.

— По-ка-жи, — повторил он ее слово, растягивая каждый слог, смакуя его на языке, как гурман смакует дорогое, выдержанное вино. Его голос волшебным образом преобразился. Из него ушла усталость, исчезла надтреснутость. Теперь он звучал бархатно, глубоко, обволакивающе. И смертельно опасно. — Ты действительно этого хочешь, моя маленькая мятежница? Уверена ли ты в этом на все сто? Потому что наша милая игра в кошки-мышки, кажется, нравилась тебе куда больше.

Он сделал шаг. Не резкий, не агрессивный. Плавный, грациозный, кошачий. Его осанка изменилась. Он не просто выпрямился во весь свой немалый рост — он расправил плечи, и комната внезапно, физически ощутимо, стала меньше. Стены сдвинулись. Потолок опустился. Как будто он не просто человек, а некая темная сущность, заполнившая собой все доступное пространство.

Он не стал сильнее. Он всегда был таким. Сильным. Опасным. Хищником. Просто сейчас… сейчас он наконец-то перестал прятаться. Перестал притворяться. Что я тут делаю? Какой бес меня дернул прийти сюда?

— Три дня. Я дал тебе три дня свободы, Аделаида. Три дня возможности убежать, одуматься, спрятаться за широкую, честную спину своего верного рыцаря. Но нет. Ты пришла сама. Ломишься в мою берлогу, в мое последнее убежище, с требованием… чего? Ласки? Объяснений? Или правды? — Он усмехнулся снова, коротко и беззвучно, и его глаза, эти серебряные бездонные глубины, вспыхнули холодным светом. — Что ж. Так вот она, правда, какой ты ее жаждешь. Я устал бороться. С тобой. С этим хаосом, что ты внесла в мой выверенный, идеальный порядок. Ты хотела растопить лед, Аделаида? Так знай же. Лед не тает. Он не становится водой. Он трескается. С грохотом. А из черных, зияющих трещин вырывается нечто такое древнее и темное, что может поглотить, стереть в пыль весь твой жалкий, теплый, полный надежд мирок.

Он оказался перед ней так близко, что она почувствовала не тепло, а холод, исходящий от его тела. Пах темной, безжалостной ночью. Беззвездной, бесконечно одинокой, холодной ночью, обещающей лишь забвение.

Я должна бежать. Сейчас же. Сию секунду. Повернуться, дернуть за ручку и бежать без оглядки. Почему мои ноги вросли в пол? Почему они не слушаются?

— Ты говорила о качелях, — его голос стал тише, интимнее, и от этого становилось только страшнее и слаще. Господи, прости ее, слаще. Он медленно, с наслаждением наблюдая за малейшим изменением ее выражения, поднял руку. Он не двигался резко, давая ей время отпрянуть. Но она не могла. Она была заворожена. Тыльной стороной пальцев он провел по ее щеке, от виска к подбородку.

Прикосновение было обжигающе-холодным. Она вздрогнула всем