вызова. Его, впрочем, в тот день в зал заседаний так и не пригласили — прокурор явно намеревался помучить Кеннета длительным ожиданием. В конце дня Понте в сопровождении своего друга Дэниела Бранко (Daniel Branco) двинулся на парковку, чтобы уехать домой, но на выходе из здания суда дорогу ему преградила большая группа журналистов как местных, так и федеральных средств массовой информации. Группа эта насчитывала человек 30, если не больше, и обойти её или незаметно проскользнуть мимо Понте никак не мог. Ему пришлось врубиться в толпу журналистов, грубо расталкивая их плечами. Один из операторов, едва не уронивший видеокамеру, закричал в спину адвокату, дескать, осторожнее, это дорогая оптика, на что Понте поначалу не отреагировал. Но буквально через пару секунд дорогу ему загородил крупный репортёр, примерно такой же комплекции, как и тучный Понте, и адвокат в ярости отбросил его в сторону взмахом правой руки. При этом выкрикнул, обращаясь к следовавшему по пятам Бранко: «Давай просто уйдём отсюда, давай уйдём от этих опарышей подальше» («Just get away from me, just get away, Let’s get away from these maggots»).

Сцена эта оказалась заснята, и уже через считанные часы вся Америка могла видеть необузданный гнев адвоката, подозреваемого в серийных убийствах. Прокурор Пина, безусловно, рассчитывал на нервный срыв Понте, но он вряд ли надеялся на то, что случится это в первый же день работы Большого жюри, и притом на глазах всей страны! Более губительной для репутации выходки и придумать-то было нельзя!

Забавным было и то, что Понте, говоря о журналистах, назвал из «опарышами» («maggots»). Это сленговое словечко, используемое американскими морскими пехотинцами для обозначения всех «штафирок» — штатских, не служивших в Корпусе морской пехоты. Понте сам являлся точно таким же «опарышем», что и окружавшие его журналисты, в его устах это слово звучало бессмысленно и глупо. Вздорная выходка вечером 2 марта продемонстрировала всем, что Кеннет плохо владеет собой, эмоционально несдержан и, скажем прямо, довольно злобен.

Это был, конечно же, удар по репутации подозреваемого, причём удар крайне нежелательный для него в ту минуту. Прокурор Пина, вызывая Понте на заседания Большого жюри, несомненно, рассчитывал каким-то образом «раскачать» его психику и спровоцировать на необдуманные поступки и заявления — и вот в первый же день Понте делает ему такой подарок…

Ну что тут скажешь? Молодец…

Следует заметить, что подобная сцена в последующие дни повторялась ещё дважды, то есть Кеннет Понте выводов из собственного «прокола» не сделал и продолжал вести себя столь же несдержанно, как и прежде.

Как проходили заседания Большого жюри, и какой именно обвинительный материал представляла окружная прокуратура?

Следует сразу отметить сумбурность подачи материала, свидетели перескакивали, что называется, с пятого на десятое, из того, что они рассказывали, очень сложно было выстроить целостную картину. Вот краткий пересказ показаний, данных свидетелями в течение дня.

Несколько женщин, зарабатывавших деньги на Уэлд-сквер — речь идёт фактически о проститутках — дали показания о том, как выглядит процесс знакомства с потенциальным клиентом и дальнейшее взаимодействие с ним. Рассказы эти имели общий характер, и фамилии не назывались.

Далее был допрошен владелец магазина, в котором велась торговля порнолитературой и видеокассетами. Его магазин использовался также для встреч проституток с потенциальными клиентами.

После этого свидетельские показания дал Дональд Сантос, муж Мэри Роуз, одной из жертв «Убийцы с хайвея». Он рассказал о знакомстве с Кеннетом Понте, который был нанят для защиты их интересов в гражданском процессе, связанном с несчастным случаем. Сантос ничего плохого о Понте не сказал, напротив, он сообщил об активном участии адвоката в розысках Мэри Роуз после её исчезновения. Понте за свой счёт изготовил большую партию листовок с описанием внешности пропавшей и помогал их распространять на территории Нью-Бедфорда и других городов округа Бристоль.

Следующим свидетелем стала Фейт Аламейда (Faith Alameida), владелица ресторана в Нью-Бедфорде. Эта женщина была знакома по крайней мере с двумя жертвами «Убийцы с хайвея» — Нэнси Пайвой и Деброй МакКоннелл. Обе в разное время работали в её ресторане, первая в 1986 году, вторая — в 1987. Обеих пришлось уволить по одинаковым причинам — их дружки приходили в ресторан и задирали клиентов, которых обслуживали женщины.

Далее была вызвана проститутка, рассказавшая о нападении на неё некоего мужчины. Прокурор Пина, допрашивавший свидетельницу, предъявил ей ряд фотографий, на одной из которых женщина опознала обидчика. На этой фотографии, как пояснил прокурор членам жюри, изображён Тони ДиГразиа.

После неё свидетельское место заняла другая проститутка, рассказавшая во всём похожую историю. Снова последовало предъявление дюжины фотографий предполагаемых подозреваемых, из которых женщина выбрала ту, на которой был изображён Нейл Андерсон.

Затем перед жюри появился таксист Артур Голдблатт (Arthur Goldblatt), который признался в том, что снабжал адвоката Кеннета Понте наркотиками.

Он уступил место Вайолет Фарланд (Violet Farland), поведавшей о том, как Кеннет Понте разводил кокаин в воде и она вводила получившийся раствор в труднодоступные места на теле адвоката, в частности, с обратной стороны колена, между пальцами ног и в мошонку. Всё это звучало очень интересно и даже достоверно, но Фарланд, к огромной досаде прокурора Пины, допустила серьёзный «прокол». На вопрос о времени последней встречи с адвокатом, во время которой женщина вводила ему наркотик, свидетельница заявила, что таковая имела место тремя месяцами ранее, то есть в начале декабря минувшего года. Но Понте в то время находился во Флориде, что очень легко доказывалось.

После Фарланд перед Большим жюри появился некий Стивен Бобола (Stephen Bobola). Этот человек утверждал, что является торговцем наркотиками и в числе его клиентов был Кен Понте. Понятно, что за такого рода признание Бобола получил от окружного прокурора иммунитет от преследования, но не являлось ли предоставление такого иммунитета своеобразным подкупом свидетеля?

Даже из такого предельно краткого пересказа свидетельских показаний можно видеть, как много информации вываливалось в уши членов жюри. Последние вели записи, дабы лучше контролировать ход заседаний и припомнить при необходимости детали услышанного, но даже собственноручно сделанные записи в блокноте вряд ли могли внести порядок и внутреннюю логику туда, где их не было изначально. Это был информационный хаос, заполненный никак не связанными между собой десятками фамилий, дат, адресов и событий, о существовании которых члены жюри прежде не подозревали.

Читая стенограмму заседаний специального Большого жюри, трудно отделаться от подозрения об умышленной перегрузке членов жюри второстепенной и избыточной информацией. Складывается ощущение, что окружной прокурор, не имея вообще никаких серьёзных улик против подозреваемых, решил запутать членов жюри валом многозначительных, но по сути бесполезных сведений. Ронни Пина создавал иллюзию мощной и изобильной аргументации, но по существу свои подозрения