тебя, Суджин. У нее была отдельная жизнь, и она заслуживает упокоиться, как выбрала сама. Посмотри. – Он снял крышку с коробки и отодвинул ткань, в которую была завернута крыса. Выглядело ужасно. Мордочка Милкис превратилась в маску чистой боли, глаза разложились так, что распались, будто перезревшие зернышки граната. Марк хотел одного – достойно проститься с этой крысой, кремировав ее. – Посмотри на нее и скажи, что она не заслуживает упокоиться сейчас.

Он сунул коробку обратно Суджин. Она взяла ее, но выглядела по-прежнему рассерженной. Механизмы печи грохотали, но тишина, которая окутала их, заглушала даже этот шум. Когда Суджин наконец собралась с силами, чтобы посмотреть, по-настоящему посмотреть на свою крысу, Марк увидел, как на ее лице сменилось несколько эмоций. Сначала ужас, затем растерянность, гнев, горечь. Она сделает это, подумал он. Она уйдет, уничтожит тело и закопает кость. Бесконечный цикл. Ее желание заставляет этого зверька умирать снова и снова.

Но вместо этого она сунула коробку в руки Марку. Он видел, как она расстроена, как краска заливает ее щеки. Но теперь она была ближе к отчаянию, чем к ярости.

– Ладно, – выдохнула Суджин. – Ладно. Просто сделай это. – И она опустилась на бетонный пол, обмякнув, и скрестила руки на животе, словно защищаясь от чего-то.

Марк поставил коробку на конвейер и нажал кнопку, которая открывала металлическую дверцу. Крошечный крысиный гроб двинулся в ревущее жаром жерло печи. На Марка обрушились воспоминания, одно за другим. Как крыса вылизывалась по-кошачьи, сидя на кровати Суджин, или как громко выпрашивала лакомства. Он вспоминал, пока дверь печи не закрылась, наконец забирая крысу из этого мира.

Марк скорее видел, чем слышал, как всхлипывает Суджин. Ее плечи дрожали, и она раскачивалась в отчаянной попытке успокоить себя.

Он опустился на колени рядом с ней и отвел ее руки в стороны. Он думал, она попытается оттолкнуть его или отвернуться, но она не стала. Она позволила ему обхватить ее, плача, и так они ждали, пока проживший много жизней зверек не превратился в пепел.

Суджин сказала что-то, чего Марк не смог расслышать за гулом печи. Он посмотрел на ее лицо, подсвеченное мерцающими огнями. Она больше не плакала, но на щеках блестели мокрые полосы. Он не слышал, но попытался прочесть по губам и различил только одно слово: «Проклята».

Печь постепенно стихла; зверек был таким маленьким, что исчез через двадцать минут.

– Ты не проклята, – возразил он, когда помещение наконец погрузилось в тишину. Но он расслышал неправильно. Она покачала головой.

– Нет, я – проклятье, – убежденно произнесла Суджин, теребя в пальцах перепачканные бинты, пока они не распустились. Обожженная кожа под ними влажно блестела и уже начала покрываться волдырями. – Мой отец. Моя сестра. Даже моя крыса. Любить меня – это проклятье.

Марк знал, что это не так, но отрицать то, в чем она себя убедила, было бесполезно. Он знал, как непреклонна она в своем горе. Когда Суджин в отчаянии, это чувство охватывает всю ее. Вот каково ее отчаяние: плечи ссутулены, словно она старается казаться меньше. Он видел, как близка она к тому, чтобы сдаться. Казалось, не существовало правильных слов, так что он сказал единственное, что пришло в голову:

– Отстой.

Суджин застыла, словно застигнутая врасплох тем, насколько сильно слова «отстой» не хватало, чтобы описать их ситуацию. У нее вырвался удивленный возглас вроде «ох», а потом неловкий смешок. Напряжение, которое копилось между ними, разрядилось. Вскоре они уже согнулись в неловком приступе смеха. Они рухнули друг на друга, позволяя себе на время забыть обо всем. Когда они наконец пришли в себя, то задыхались, стоя на коленях, прижавшись лбами друг к другу.

– Давай. Пойдем, – сказал Марк, когда смог перевести дыхание. Он поднялся и вышел в коридор, по пути сняв с крючка ключи от машины.

– Куда? – спросила Суджин. Она оглянулась на печку, где дымились останки существа, которое было рядом с ней всю жизнь, и отпустила дверь, закрывая крематорий.

Снаружи свежий утренний воздух пах зеленью. Марк подошел к машине и открыл пассажирскую дверь, а потом указал на растерянное лицо Суджин.

– Слушай. Ты в шоке. Я в шоке. Наши семьи с ума сходят. Полный отстой, и я дышать не могу. – Он говорил правду. В этом городе, в этом залитом водой аквариуме действительно стало трудно дышать. – Так что давай выберемся куда-нибудь на минутку. Только ты и я. Пожалуйста?

Суджин разглядывала свои ботинки. Между ними сквозь трещину в бетоне пробивалась травинка.

– Папа велел мне не выходить из дома. И я вообще не должна быть здесь.

Марк обмяк.

– Тогда я отвезу тебя назад, – предложил он. Но она протолкнулась мимо него и забралась в машину, в ее движениях проступила какая-то непокорность.

– Но я уже здесь, так что какая разница. – Суджин захлопнула дверь.

Радостный, Марк забрался на водительское место, включил зажигание и посмотрел на нее. Заурчал двигатель.

«Определенно, я мог бы в тебя влюбиться, — подумал он, когда они обменялись болезненными робкими улыбками. – Однажды я тебе расскажу».

— Готова? – спросил он.

– Ага.

Машина отъехала от выбрасывающего в утреннее небо дым крематория, проехала мимо могил питомцев, куда семьи приходили, чтобы положить на могильные камни теннисные мячики и игрушки, и покатила к границе города и дальше.

Глава 28

Понадобилось примерно три часа, чтобы добраться до цели. Следуя невысказанной договоренности, Марк и Суджин делали вид, что все нормально. Они ни разу не заговаривали ни о воде, ни о крысах с содранной шкурой, ни о сестрах-призраках. Вместо этого они сплетничали об одноклассниках – кто с кем встречается, – а когда исчерпали даже эту тему, заговорили о погоде. Когда выносить высказывания о погоде стало невозможно, Суджин прислонилась к стеклу, покрытому мозаикой из мошек, и принялась смотреть на пейзаж, проносящийся мимо. Густые леса сменились открытыми полями, на которых тут и там паслись лошади. Стальные скелеты опор электропередачи уходили за горизонт, соединяя проводами далекие города.

Когда Марк наконец съехал на обочину, они оказались в настолько удаленной от города местности, что она казалось забытой временем. На этих равнинах не было ничего, кроме редких деревьев и заброшенного сарая, расписанного выцветшими граффити. Но поля…

Увидев это, Суджин вскрикнула, забыв обо всем.

Перед ней простирались акры диких трав, которые были ей по пояс, и они колыхались, будто море сладкой ваты. Она протянула руку и удивилась мягкости пушистых соцветий, которые венчали каждый стебель. Долина розового кварца. Она не знала, что бывает трава такого оттенка.

– Они называются