В ее сознании мелькали разрозненные воспоминания о том, как крыса радостно бегала кругами в колесе, как она сидела, будто птичка, у нее на плече, когда она мыла посуду. Целая жизнь вместе. Теперь крысиный мех стал склизким. Лишенная шерсти, голова Милкис выглядела маленькой и округлой, словно мокрая дрожащая виноградина. Мираэ неуклюже шагнула вперед, оставляя на стене темные отпечатки рук, и упала на колени у изножья кровати.

Все было кончено. Ее пальцы расслабились. Животное выпало из ее руки, дергаясь в спазмах.

Она в деталях различала мышцы крысы, ее связки и суставы, словно на иллюстрации в учебнике анатомии. Жажда насилия вырвалась наружу, как вода из подземного источника, и ее затрясло. Она не могла сдержаться. Ее рот, застывший в безумной улыбке, медленно изогнулся, когда крыса прекратила дергаться. Только тогда она заметила влагу на щеках, слезы стекали по ее шее.

– Почему ты не захотела просто пойти со мной? – всхлипнула она, глядя туда, где лежала Милкис. Крыса выглядела так, будто несколько недель пробыла в воде, и теперь ее вынесло на берег. – Господи, мне так жаль. – Она подползла к телу. Она любила эту крысу. Любила ее всю жизнь. Мираэ потянулась к сероватой массе, но, помедлив, повернулась к кровати, где Суджин продолжала спать.

– Мне так жаль, – повторила она, на этот раз обращаясь к сестре. Она подошла к ней, смахнула блестящие от пота волосы с ее лба, так, как всегда делала, когда Суджин болела. На лбу сестры остались следы крови и шерсти.

– Уходи, – сказала ей река. Она опустила взгляд на свои руки, запятнанные жестокостью, затем снова на крысу с содранной кожей, которая уже перестала дергаться. Мираэ не могла больше доверять своему телу, своим эмоциям. Она должна закончить то, что начала, и исчезнуть. Исчезнуть в реке и освободить свою семью от этого проклятья – возможно, для нее это станет последним проявлением любви.

Она спустилась по лестнице, пройдя мимо двери отцовской спальни, за которой услышала его монотонный пульс. Он сидел там в абсолютной ошеломляющей тишине. Никем не замеченная, она выскользнула на крыльцо и растворилась в ночи.

* * *

Во сне была тьма и крыса, белая, как луна. Суджин отстраненно осознавала, что крыса принадлежит ей, и все же та казалась незнакомой: более здоровой, чем когда-то при жизни; ее мех, обычно клочковатый, стал роскошным, блестящим, испускающим свет.

– Милкис, – позвала Суджин, и крыса подпрыгнула на несколько футов, а затем оглянулась и принюхалась, словно говоря: «Я жду!»

Она пошла следом, и крыса побежала вперед – белая стрела во мраке. Суджин не знала, как долго шла, прежде чем оказалась у двери. Милкис исчезла. Зачем она здесь? Суджин положила руку на холодный металл дверной ручки, толкнула и вошла.

Свет взорвался, ослепив ее, а когда глаза наконец привыкли, она увидела, что находится дома, но все выглядело странно. Комната, обычно окрашенная в теплые тона, казалась темной и грязной. Суджин провела руками по стенам и поняла, что они отсырели. Обои изуродованы плесенью и гниением. Дверь клетки, стоявшей в углу, распахнута, к стенкам прилипли клочья белого меха, перепачканные клейкой серой жижей. А Милкис нигде не было.

Суджин попыталась отступить. Но дверь исчезла. Край сна удержал ее и толкнул назад. Дом застонал. Хор возбужденных голосов шептал из-за обоев. Они говорили: «Голод». Они говорили: «Смотри». Они говорили: «Дочь, смотри».

В этом гуле проступал звук, который ни с чем не спутаешь: вода, плещущаяся в ванной. Она вышла из спальни, прошла к комнате родителей. Яркий медовый свет просачивался из-за двери; внутри кто-то напевал.

«Слава богу», – подумала она, открывая.

Суджин и Мираэ всегда больше нравилась ванная родителей из-за того, что в ней стояла старинная ванна на ножках в виде звериных лап. Здесь все выглядело как обычно, эдвардианские светильники испускали янтарный свет. На мраморной столешнице рядом с раковиной лежал свеженарезанный эвкалипт. Теплый пар заполнял комнату, приставая к зеркалам. Хотя стекло покрывал конденсат, Суджин различала в глубине движение – безликие фигуры людей. Кто-то плакал за занавеской, натянутой вокруг ванны. Она узнает этот голос где угодно.

– Онни? – позвала она. Плач тут же прекратился. – Онни, это я. – Ответа не последовало. Только ускоренное дыхание человека, который пытается подавить поток эмоций. Суджин отодвинула занавеску.

Мираэ сидела в ванне спиной к ней. Ванну до краев наполняла обжигающе горячая вода, которая приторно пахла лавандой и искусственным подсластителем. Шелковистые волосы расплывались по аметистовой поверхности, заслоняя тело сестры от посторонних глаз.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Суджин. Мираэ не обернулась, только легонько качнулась. Вода плескалась о нее с таким звуком, словно кто-то танцующими шагами прошелся по луже.

– Какой смысл спрашивать, я ведь здесь из-за тебя, сестра. – Каждое ее слово ранило. Никогда Суджин не слышала, чтобы Мираэ разговаривала таким ядовитым тоном, и уж тем более с ней. Но никто не предавал доверие Мираэ так, как Суджин.

– Давай все проясним, – сказала Суджин. – Скажи, как я могу все исправить. – Она обошла ванну, чтобы оказаться лицом к Мираэ, потянулась, чтобы убрать волосы с ее лба, но вместо этого ей пришлось вскинуть ладонь к своему рту, чтобы сдержать крик. Не в силах совладать с собой, она отшатнулась, отступая, пока не уперлась спиной в стену, тяжело дыша.

Кожу сестры покрывало множество бескровных порезов. Словно ее рассекло множество веток, влекомых мощным течением. Глаза превратились в пустые ямы, веки и мягкая плоть были съедены рыбами. Тело раздулось от воды, как у утопленников, которые много времени провели на дне: конечности распухли, превратившись в бесформенные обрубки, живот вздулся. Ниточки вен расползались по коже как прожилки мрамора, оплетая ноги, грудь, лицо.

Желчь обожгла горло Суджин. Это невозможно. Мираэ провела в воде только несколько дней, прежде чем ее нашли. Ее тело пострадало, но не до такой степени. У нее по-прежнему были глаза под опухшими веками. Ее тело не раздулось. Сосудистые прожилки только-только проступили на кончиках пальцев.

Но эта Мираэ была не той, кого вынесло в устье реки год назад. Это была сестра, которую призвали в мир живых, рожденная из кости и грязи, из памяти о том, как тонула. Она так никогда и не вышла из воды.

Мираэ резко поднялась из ванны. Ноги, живот, сырая, посеревшая плоть. Суджин отодвинулась, закрыла глаза и скользнула вдоль стены, пытаясь нашарить руками дверь.

Вода перехлестнулась через край ванны, когда сестра выбралась из нее.

– Почему ты не смотришь на меня? – ядовито спросила Мираэ. У Суджин не нашлось ответа. – Проснись, –