которые они устраивали по матери. После того как призрак символически принимал пищу, они возвращались в комнату и сжигали бумагу с именем умершего, чтобы показать, что он ушел, закрывали за ним дверь в другой мир. Когда дух умершего уходил, живые могли принять пищу. Но пока оставалось только ждать.

Легкость, которая царила в кухне, исчезла, и Суджин ощутила опустошенность. У нее начиналась мигрень, и расходящиеся в поле зрения искры искажали все вокруг. Из-за света ей становилось хуже, так что она щелкнула выключателем, и комната погрузилась в полутьму.

Марк не задавал вопросов. Он подошел к окну и оперся о подоконник, расстегнув верхнюю пуговицу накрахмаленной черной рубашки. Суджин смотрела, как он с серьезным видом прислонился к стеклу. Желание утешить победило в ней гордость, и она подошла к Марку.

– Послушай, ты… – начал он.

– Не спрашивай, в порядке ли я. Пожалуйста.

Он остановился, и все, что он не произнес, превратилось в медленный выдох, который коснулся ее уха. Она прижалась лбом к его плечу, и он обнял ее, ничего не говоря. Марк пах потом и кленовым сиропом. Она хотела забраться в его тепло и исчезнуть. Так они стояли, пока молния не рассекла тучи белым росчерком, и ослепительная вспышка на мгновение лишила их лиц.

Снизу послышался глухой стук. Может, взрослые решили, что прошло достаточно времени, и вернулись в дом. Но Суджин была еще не готова. Возможность оставаться наедине с кем-то, кто знал, что она сделала, казалась ей утешительной.

– Я просто хочу, чтобы это закончилось, – сказала она после долгого молчания, уткнувшись в его грудь. Милкис больше не бегала в колесе – она спряталась, напуганная ударами грома. Суджин слышала лишь, как шумит дождь и бьется сердце Марка. – Пустая трата времени. Если бы папа знал, нам бы не пришлось этим заниматься.

– Мираэ заслуживает церемонии, – ровным голосом проговорил Марк, высвобождаясь из ее объятий. Он смахнул волосы с ее лба, аккуратно убрал их за ухо и быстро отдернул руку. Она заметила, что иногда он обращается с ней, как с гремучей змеей. Словно ее настроение подвержено таким резким колебаниям, так сильно зависит от обстоятельств, что достаточно одного неверного движения – и она набросится на него. В последние месяцы он демонстрировал лишь верность и доброту. Она не понимала, почему не может ответить ему тем же.

– Церемонии для мертвых, – сказала Суджин.

Еще один глухой удар внизу.

Марк выдохнул, подняв взгляд к потолку, словно в поисках подсказок, затем, ничего не найдя, снова посмотрел на нее.

– Су… – начал он, но что-то заметил. Он робко потянул руку и отогнул воротник ее рубашки, обнажая впадину между ключицами.

– Что ты делаешь? – спросила она и только потом осознала, на что он смотрит. Она проследила за его потрясенным взглядом. Иссиня-черные синяки размером со сливу расползались по ее коже. Она постаралась выбрать одежду, которая их скроет, но Марк стоял близко и смотрел на нее под таким углом, что ему оказалось видно. Она отвернулась, застегнув рубашку на все пуговицы, так что воротник уперся в горло.

– Что это, Суджин? – спросил Марк, следуя за ней на середину комнаты. – Кто-то тебя ударил?

– Я упала.

– Ты упала.

– Да.

Снова стук снизу. Она повернулась к Марку, стараясь сохранять невинное выражение лица. Она не могла сознаться, что синяки начали появляться в ту ночь после бала, которая окончилась катастрофой. Она не могла рассказать, как часто стала идти носом кровь. А руки иногда начинали дрожать так сильно, что ей приходилось прятаться в липкую от сиропа кладовку на работе, чтобы переждать, пока дрожь пройдет.

Марк стоял спиной к окну, так что его лицо почти полностью скрывала тень.

– Забавно. Я думал, ты лучше умеешь врать. – Затем он мысленно произвел подсчеты и медленно повернулся в сторону коттеджа Мираэ.

Чувствуя, что теряет контроль, Суджин обхватила его лицо ладонями с такой силой, что послышался хлопок, и заставила его снова посмотреть на нее.

– Что бы ты сейчас ни думал, Марк, остановись. Перестань думать об этом прямо сейчас, потому что ты ошибаешься.

Но он не мог, и впервые за все время она увидела в его глазах неподдельный страх.

Тишину разорвал визг, такой резкий, что на мгновение она решила, что на подъездной дороге занесло машину. Они с Марком вцепились друг в друга, так что их пальцы побелели, и только потом поняли, откуда идет звук.

– Господи! – вскрикнула Суджин и бросилась к крысиному домику. Милкис визжала, болтаясь в гамаке. Даже в полутьме было видно, как выпучились ее красные глаза-смородинки, как она корчится на флисовой подстилке. – Ей больно?

Марк сунул руку в клетку и посадил крысу себе на ладонь, осматривая ее в поисках следов крови или сломанных костей, которые объяснили бы этот страшный визг.

– Ничего такого не вижу, – сообщил он, а в следующий момент крыса вывернулась из его пальцев, метнулась обратно к клетке и забилась в гамак. Суджин и Марк потрясенно переглянулись. Снизу донесся еще один звук. Отчетливый звон бьющегося стекла. А потом раздались неясные голоса.

Они выбежали из комнаты и с грохотом скатились вниз по лестнице. Пока они бежали, до них донеслись слова.

– О господи. О, святый боже на небесах, – повторял отец Марка, а его мама кричала что-то на корейском.

А потом, перекрывая все – и лихорадочное бормотание Мунов, и стук дождя по окнам, и гром, и вопли крысы в клетке, – Суджин услышала, как отец окликает ее сестру по имени.

Суджин споткнулась и опустилась на пол, вцепившись в перила. Сучки на досках скручивались спиралями, то появлялись в поле зрения, то исчезали, словно тысяча глаз. Ее горло сжалось до размеров игольного ушка. Она не могла дышать. Марк оказался рядом с ней, взял ее за руку и сказал:

– Вставай, Суджин. Идем. Нужно встать.

Она встала. Время замедлилось. Вот она на лестнице. Затем сворачивает в фойе. Ее сознание отмечало портреты в рамках на стене. Мама и сестра на Пусанской башне, они улыбаются. Семья в центре Джейд-Акр, вскидывает вверх руки, показывая знак победы, на заднем фоне багрянник, усыпанный серебряными цветами.

Они с Марком завернули за угол и оказались в гостиной. Тело Суджин осознало то, что видели глаза, прежде чем это понял ум.

Пол был покрыт водой на дюйм, все на столе для чесы перевернуто. Фото Мираэ упало набок. Свечи задуты и выпали из подставок. Капающий с них воск застыл белыми сталагмитами на стекле, покрывавшем портрет. Еду разбросали, а что-то и съели: сердцевины яблок и сушеные