Когда она наконец собралась с духом и нашла дорогу назад, к машине, она думала, что ее уже не окажется на месте, но отец дожидался ее, и свет фар рассекал пелену дождя.

Отец смотрел прямо вперед, и его неспособность взглянуть ей в лицо так подавляла, что она не могла заставить себя заговорить. Вместо этого она приложила ладонь к стеклу, спрашивая разрешения. Замок открылся с механическим щелчком. Он по-прежнему не смотрел на нее, но ждал. Она села в машину. И они поехали домой.

Глава 26

Проснувшись, она вспомнила голод, вспомнила зов трапезы чеса, который влек ее домой. Еда предназначалась ей, на столе поставили талисман с ее именем. Церемония предлагала: «Прими пищу с нами». Она знала, что этого делать не следует, но, когда зажгли благовония, она не смогла противостоять зову. Она пошла туда. И ела, а потом, с руками, липкими от грушевого сока, вернулась в коттедж, никем не замеченная.

Вдруг синий огнь начал лизать края ее платья, зажег волосы, и они обугленными космами осыпались с головы.

Когда отец и сестра нашли ее, им просто повезло, что у нее осталось достаточно сил, чтобы умолять погрузить ее в воду, которая, как она знала, снова исцелит ее тело.

Дома папа уложил Мираэ в кровать и поцеловал ее новые веки, виски, кончик носа. Он разгладил волосы на ее мокром лбу, прошептал ей нежно на корейском: «Я люблю тебя. Прости. Я люблю тебя». Потом он быстро спустился, волоча за собой Суджин. Теперь она слышала их – вода, которая шумела в трубах старого дома, усиливала их голоса и приносила к ней. Он кричал, но не плакал. Она чувствовала напряжение, с которым кровь струилась по его артериям. Его сердце напряженно трудилось, заполненные водой желудочки не могли вместить его ярость.

Это становилось слишком – все, что обрушивалось на ее чувства. Она отчетливо осознавала каждую каплю дождя, которая падала на черепицу, каждую каплю крови, которая струилась в бренных телах ее близких. Она больше всего хотела завершить то, что начала, а потом скользнуть под поверхность реки, где все будет идеально тихим, где она не сможет отделить свое тело от течения.

Только через несколько часов отец закончил кричать на ее сестру, и когда Суджин вернулась в спальню, она всхлипывала от усталости больше, чем от горя. Ища поддержки, она забралась не в свою кровать, а к ней.

– Как тебя зовут? – спросила Суджин в темноту.

Она подумала, а потом повернулась к сестре.

– Я не помню.

Суджин вложила что-то ей в руку. Кусочек бумаги, сложенный вчетверо. Она открыла его и увидела слово «будущее», написанное неаккуратными корейскими буквами. Она не сразу вспомнила, что означает это слово. Последняя бумага с ее именем исчезла где-то между горящим коттеджем и рекой. Она сунула новую в карман, хотя не знала, имеет ли это теперь какое-то значение.

Суджин рассеянно улыбнулась и внезапно уснула мертвым сном. Была, и вот ее уже здесь нет.

– Су, – окликнула она, толкнув сестру. Суджин даже не застонала. Мираэ слышала, как кровь течет по ее венам, как та сдавленно дышит. Она села, тряхнула сестру сильнее. – Эй. Пожалуйста. – Она повернула настольную лампу рядом с кроватью и посмотрела. Волосы прилипли к потному лбу Суджин. Ее грудь поднималась и опускалась, но медленно. Слишком медленно.

Она схватила Суджин за запястье, попыталась приподнять, но заметила пятно на коже. Синяк цвета ягод бузины со злыми желтыми очертаниями. Может, только один? Она расстегнула воротник ее рубашки и увидела края синяка размером с ладонь, который расползался по ключицам и груди. Под светом настольной лампы он казался подвижным, как амеба.

– Ох, Суджин… – выдохнула она.

Разве мама не предупреждала их об этом – о тех девушках, которые призывали к жизни погибших людей, а потом сами погибали? Почему же они должны этого избежать? Она в одно мгновение поняла, что нужно уходить.

Когда она встала, все плыло перед глазами. Все казалось бесцветным, словно отсыревшая фотография. Милкис в своей клетке увидела, как ее длинная тень медленно поворачивается, и, испуганно пискнув, забилась в гамак. Последнее время крыса часто там пряталась – пряталась от нее. Обычно Мираэ не обращала на нее внимания. Но сегодня ее охватила мрачная решимость. Если она оставит крысу, Суджин будет оживлять ее снова и снова, жадно пытаясь сохранить последнюю реликвию из их счастливого прошлого.

Милкис была хорошей крысой и заслужила право не возвращаться в эту жизнь насильно. Она выпустит ее в лесу, чтобы та смогла прожить последнюю жизнь, никому ничем не обязанная.

– Милкис, идем, – сказала Мираэ и открыла дверцу клетки.

Крыса не шевельнулась, застыв в гамаке. Ее хребет поднимался и опускался, она напряженно дышала.

– Все в порядке, девочка. Идем со мной.

Она осторожно просунула руку под белый живот Милкис и вынула ее из гамака. Когда она вытащила Милкис из клетки, та обмякла. Мираэ поднесла ее к лицу, и глаза крыски безумно заблестели. Они смотрели друг на друга – два мертвых создания, запертые каждый в своей клетке. Потом крыса дернулась в ее руке и укусила между большим и указательным пальцем.

Зубы вонзились глубоко, но крови не было. Вместо этого из раны потекла вода. Потрясенная, Мираэ невольно сжала тельце крысы и увидела, как выпучились ее глаза-клюковки. Она отстраненно понимала, что должна разжать пальцы, что давление может причинить вред крысе, смять ее тонкие ребра. Но горькая злость угнездилась в ее голове. Она пыталась спасти Милкис, а та укусила ее. А ведь если кто-то и мог ее понять, так это она.

«Отпусти». Эта мысль повторялась снова и снова. «Она умрет – отпусти». Но Мираэ не могла. Ее поглотила жажда насилия, такая сильная, что зрение пошло рябью по краям. Шум воды заполнил ее уши, и в нем слышалась радость. И голод. Больше она не слышала ничего, даже того, как визжала крыса. Она не могла, не могла ее отпустить.

* * *

Следующие мгновения растянулись, будто во сне. Крошечные ребра под ее пальцами дважды хрустнули, неровно дернулось сердце. Она ощутила, как живот крысы поддается, будто пластилиновый. Сильный животный запах заполнил воздух, когда шкурка и белый мех под ее пальцами стали мягче. Начиная ускоренно разлагаться под воздействием воды.

Она уперлась спиной в тумбочку, сбила фотографии и другие вещи, которые лежали там. Ваза с мертвыми розами наклонилась и разбилась. Мираэ не заметила, как стекло впивается в кожу, и, смеясь, шагнула