решений, а для спокойствия. Чтобы кто-то сказал: "Всё будет хорошо".

Она не врала ему. Просто иногда не договаривала.

В остальное время она вела журнал наблюдений. Толстая тетрадь в кожаном переплёте, куда она записывала расклады, как вели себя карты, что сбылось, а что удалось изменить. Иногда карты слабо светились, иногда из колоды сама собой выпадала Звезда.

Лена Ленорман приходила раз в неделю. Они пили чай с мятой, который Норта заваривала в маленьком заварочном чайнике с отбитым носиком. Лена рассказывала, кто из вельмож теперь ходит к ней гадать, а Норта кивала и подливала кипяток. Иногда Лена приносила сплетни: кто с кем спит, кто кого обманывает, у кого скоро будет обыск. Норта слушала, но не запоминала. Дворцовая жизнь текла мимо неё, как вода.

— Тот, с бородой, всё спрашивает, вернут ли ему земли, — говорила Лена. — А я вижу, что не вернут. И говорить не хочется.

— Ну и не говори, — пожимала плечами Норта. — Пусть сам разбирается.

Лена косилась на шкаф, где под замком лежала колода. Не спрашивала, но Норта чувствовала, что ей хочется до неё дотронуться. Хотя бы просто дотронуться...

— Не надо, — говорила Норта. — Она теперь только для особых случаев.

Лена кивала и больше не спрашивала, но однажды, уходя, остановилась в дверях и сказала:

— А ведь я могла бы быть на твоём месте, если бы тогда, в своё время, в начале этой истории, не испугалась.

— Могла бы, — согласилась Норта. — Но ты не испугалась, а просто не пошла. Это разные вещи.

Лена улыбнулась криво и ушла. Сама Норта иногда нарушала своё же правило, доставала колоду и раскладывала её для себя. Медуза, Прометей, Атлант, Пегас — все были на месте. Она водила пальцем по картам, и иногда ей казалось, что под кожей пробегает тепло. Карты помнили её, она помнила их.

***

Особняк отремонтировали к началу лета. Отец самолично выбирал краску для стен – белую с голубым отливом, точно такую, какую когда-то при жизни любила его жена. Он ходил по комнатам, трогал свежевыкрашенные стены пальцем и недовольно бормотал:

— Здесь ещё один слой нужен, а здесь легли неровно.

Рабочие его тихо ненавидели за придирчивость, но терпеливо переделывали всё по нескольку раз, потому что платил он хорошо и без задержек.

Норта переселилась в комнату матери, которую до этого долго не решалась занимать. Теперь на подоконнике там стояла рябина в новом глиняном горшке: пересадили ту самую ветку, которая светилась ярче всех остальных, и по ночам на окне возникало мягкое золотистое сияние, похожее на свет дешёвого, но уютного ночника.

Отец ушёл с головой в свою науку. Император выделил ему отдельную комнату в Академии, и он пропадал там сутками напролёт, работая над какой-то монографией о запретных магических практиках. Иногда он вообще не возвращался домой и ночевал прямо на продавленном диване в своём кабинете, укрывшись старым, дырявым пледом. Норта приносила ему еду в пластиковых судках, он рассеянно кивал, машинально целовал её в лоб и снова утыкался носом в исписанные мелким почерком бумаги.

— Ты бы поел нормально, — говорила Норта с упрёком.

— Потом, потом, — отвечал он, не отрываясь от записей.

Он не толстел и не худел, просто был всегда — седой, сутулый, с вечно испачканными чернилами пальцами. Норта смотрела на него и думала, что мать бы его таким не узнала. Или узнала бы. Кто их разберёт.

***

Осенью они с Алексеем поженились. Всё прошло скромно, без пышных церемоний. Император прислал в подарок старинную книгу по астрономии в кожаном переплёте и записку: "Счастья вам. Карты не забывай". Лена Ленорман принесла пирог с яблоками, который сгорел снизу, но был вкусным. Отец надел свой единственный хороший сюртук, долго поправлял галстук и в конце концов снял его, сказав: "Не могу дышать".

Алексей переехал к ним в особняк. Его комната (их общая комната) теперь была на втором этаже, с окном в сад. Норта повесила на стену карту звёздного неба, он приставил к ней книжный шкаф. Получилось достаточно тесно, как в башне, но это была их теснота.

По ночам, когда Алексей засыпал, Норта иногда выходила на крыльцо. Смотрела на небо, на Звезду, ту самую, которая когда-то была её. Она горела ровно, спокойно, как маяк. Звезда была её, Норты, пройденным путём. И она светила теперь для всех, кто заблудился во тьме.

***

Дочь родилась в мае, на рассвете. Нора с неба засветилась так ярко, что в окно ударил свет, и акушерка перепугалась, решила, что пожар. Норта держала девочку на руках и не могла отвести взгляд.

Глаза были Алексеевы. А вот улыбка... Улыбка была матери. Та самая, чуть кривая, с ямочкой на левой щеке, та, которую Норта помнила с трёх лет.

— Мама, — прошептала Норта.

Девочка открыла глаза и посмотрела на неё совсем не младенческим взглядом, таким осмысленным и спокойным, будто говорила: "Ну вот я и пришла".

Алексей сидел рядом и молчал. Потом спросил:

— Как назовём?

— Еленой, — ответила Норта. — Леной.

Он кивнул. Не удивился.

Всю первую неделю Норта почти не спала. Сидела у кроватки, смотрела, как девочка дышит, как смешно морщит нос во сне. Иногда касалась пальцем её щеки и чувствовала то самое тепло, что когда-то в Солнце, когда мать обнимала её в последний раз.

— Она здесь, — говорила Норта Алексею.

Он не спрашивал, кто. Просто гладил её по голове и молчал.

Особняк пах пирогами. Отец приезжал по выходным, сидел с внучкой на руках и читал ей вслух древние манускрипты. Она не понимала ни слова, но слушала внимательно, будто и правда разбирала древний язык.

— Она вырастет умной, — говорил отец.

— Она вырастет счастливой, — поправляла Норта.

За окном светила рябина. На небе горела звезда. В доме пахло молоком и мятой.

Всё было правильно.

***

Всё было правильно, всё хорошо.

— Кого я обманываю! — не выдержала однажды Норта. — Пора признать, что мне нестерпимо скучно!

Сказала, и сама испугалась резкой правдивости своих слов. Помолчала, потом усмехнулась той самой усмешкой, которой когда-то, на краю пропасти начинала свой путь.

— Я теперь мать, жена, Хранитель Колоды, но я перестала быть Шутом, — сказала она вслух.

Норта подошла к столу, достала чистый лист бумаги, карандаш. Села, подвинула к себе свою старую колоду