но крылья мерцали в лунном свете, переливались серебром и синью. Норта протянула руку, и мотылёк сел ей на палец, доверчиво раскрывая крылья. Она осторожно стряхнула с них немного пыльцы в отдельный флакончик, и она засветилась, как звёздная дорожка.

— Чтобы видеть красоту даже в том, что кажется страшным, — уверенно провозгласила Норта. — Чтобы за чудовищной тенью разглядеть прекрасное создание, чтобы не бояться темноты, а находить в ней скрытые сокровища.

— Ещё Луна это сомнения, кто друг кто враг, куда идти в ночи? — спросила она те голоса, что шептали у неё в голове. — Сомнения мучают, не дают покоя, лишают сил, заставляют проигрывать одно и то же снова и снова, но без них нет выбора. Превратитесь в доверие к себе, станьте уверенностью в своём выборе!

Она поймала в флакон солёную каплю пота со своего лба. Всё в дело!

— Что еще? Мысли путаются, — она обвела рукой вокруг головы, будто собирая невидимую паутину. — Эта путаница мешает, запутывает, не даёт сосредоточиться, но она же и есть тот самый котёл, где варятся идеи. Путаница станет Вдохновением.

Затем по чистому наитию девушка провела пальцем по лунному камню, собрала с него иней и стряхнула во флакон, а когда тот растаял, добавил смеси холодный серебристый оттенок.

— Луна это неопределённость, — посмотрела она в ту сторону, где за туманом угадывалась тропа. — Она пугает неизвестностью, заставляет топтаться на месте, но она же и открываешь все возможности сразу. Какой плюс у неопределённости? Если только вера... Пусть станет верой в будущее.

Девушка подставила флакон под лунный луч, и тот послушно стек внутрь тонкой светящейся струйкой. Потом сорвала несколько травинок, растущих у камня, растёрла в пальцах — запах был горьким, терпким, добавила и его.

Норта посмотрела на флакон в своих руках. Внутри клубилось, переливалось, жило своей жизнью нечто, собранное из страхов и надежд этого места.

— Теперь главное, — прошептала она, — нужна формула, которая превратит всё это в единое целое.

Она закрыла глаза и вдруг, откуда-то из глубины, слова сами потекли наружу. Неужели в Звезде у неё открылся дар к стихам? Или это прощальный подарок подруги, которая теперь светит ей с неба? Норта зашептала, не замечая, что говорит вслух, не замечая, что каждое слово ложится в ритм, в такт её дыханию, в такт каплям, падающим во флакон:

Выгляни из Ночи-Тьмы,

Выведи из мира грёз,

И из страхов тюрьмы

Вырвись под сиянье звёзд…

Впереди пусть ясность ждёт

На уверенном пути,

Вой волков-собак замрёт,

К Солнцу надо нам идти!

Флакон в её руках дрогнул, внутри что-то щёлкнуло, заискрило. Смесь внутри закрутилась быстрее, цвета смешались, но не потеряли себя: каждый светил своим оттенком, но вместе они создавали нечто целое. Ничего резкого, ничего слепящего, только мягкий свет, похожий на тот, что был в Звезде, но теперь с оттенком лунного серебра.

Норта открыла глаза и посмотрела на своё творение. Внутри плескалась лунная вода, и в ней танцевали искры, рождались и гасли крошечные звёздочки, клубился туман, мерцал иней.

— Получилось, — прошептала она. — Я не знаю, как, но получилось. И стихи... Мои первые стихи! Такие неуклюжие, наивные, зато искренние, зато от всего сердца!

Она поднесла флакон к губам и тихо добавила:

— Это для тебя, мама, чтобы ты перестала бояться, чтобы увидела меня, чтобы вспомнила, кто ты есть на самом деле и вернулась.

Она поднялась и пошла туда, где в центре поляны сидела женщина с веретеном, плетущая бесконечную нить иллюзий.

***

Норта поднялась, подошла к матери и встала перед ней на колени.

— Мама, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я принесла тебе подарок.

Она открыла флакон и брызнула несколько капель в воздух. Запах разлился мгновенно. Не резкий, не навязчивый, но от него невозможно было отмахнуться. На миг самой Норте показалось, что мелькнул знакомый аромат детства, тот самый, который был в её комнате, когда мать ещё была рядом. Молоко, мёд, чуть-чуть лаванды. Она зажмурилась и втянула воздух. Запах был слабым, почти исчезающим, но Норта поймала его краем сознания. В нём смешались её детство и боль, надежда и отчаяние, страх и отвага, одиночество и любовь. В нём было всё сразу — как в настоящей, не придуманной жизни.

Мать вздрогнула всем телом, будто сквозь неё прошёл электрический разряд... Её веретено замерло, а нить оборвалась.

— Что это? — прошептала она, и в голосе её впервые за всё время появилась осмысленность, человеческая интонация, а не механическое бормотание.

— Это ты, — ответила Норта, глядя ей прямо в глаза, — ты настоящая. Та, что пела мне колыбельные, та, что посадила рябину у моего окна, та, которая ушла, чтобы я жила.

Мать глубоко вдохнула. Глаза её прояснялись медленно, как рассвет после самой долгой ночи. Она посмотрела на Норту, и в этом взгляде было всё: узнавание, боль, радость, неверие, надежда.

— Норта? — выдохнула она, и это было не эхо, не повторение, а настоящее обращение. — Доченька?

— Я здесь, мама, я пришла.

Мать протянула руку, коснулась её щеки. Пальцы дрожали, но были тёплыми, живыми.

— Ты настоящая? — спросила она. — Ты не сон? Не очередная иллюзия, которая исчезнет, как только я моргну?

— Я настоящая, — Норта взяла её за руку, прижала к своей щеке, чтобы та чувствовала тепло её кожи. — Чувствуешь? Я тёплая и живая.

Мать заплакала. Слёзы текли по её лицу, смывая налёт безумия, возвращая в глаза свет.

— Как долго я спала, — прошептала она, — так долго не могла проснуться.

— Теперь всё позади, — Норта обняла её, прижала к себе крепко, как в детстве, когда мать обнимала её, спасая от ночных кошмаров. — Я здесь с тобой.

Мать покачала головой, всё ещё не веря.

— Знаешь, — сказала она, оглядываясь вокруг, — этот мир создал один художник. Патрик Валенса. Он не был тарологом, не изучал магию Таро, не верил в предсказания. Он просто ходил по заброшенным зданиям, по старым кладбищам, по местам, где время остановилось, и фотографировал всё, что видел. А потом встраивал эти снимки в свои карты, создавая из них этот безумный мир.

— Зачем? — спросила Норта.

— Потому что он помнил свои прошлые жизни, — тихо сказала мать. — И в каждой из них были потери.