— Это оно, — прошептала мать, глядя вверх. — Этот свет и есть настоящий Дом.

Её пальцы начали таять в руке Норты, превращаться в тёплые лучи, которые обвивали ладонь дочери, не отпуская, но становясь чем-то иным.

— Не уходи, — прошептала Норта, хотя где-то в самой глубине души уже понимала, что это правильно, что так должно быть.

— Я не ухожу, — мать коснулась её щеки уже почти прозрачной рукой. — Я становлюсь тем, что всегда было во мне, тем, что я искала. Я буду в каждом солнечном луче, в каждом тёплом дне, в каждом блике на воде. Я буду обнимать тебя всегда. Просто теперь — вот так. А остаться я не могу, моё тело там, в прошлом, давно мертво. Я слишком долго была между мирами, чтобы вернуться в тот, где время идёт вперёд.

— Но как же... — Норта уже плакала, не стесняясь слёз.

— И когда-нибудь, — продолжала мать, — когда ты сама станешь матерью, часть меня вернётся в твоём ребёнке. В его глазах и улыбке. Я буду жить в нём, и ты будешь узнавать меня снова и снова.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которую Норта помнила с детства, и рассыпалась на миллионы тёплых искр. Они взметнулись вверх, к солнцу, смешались с его лучами, и на мгновение Норте показалось, что она видит в небе лицо матери — спокойное, счастливое и свободное.

А потом осталась только жара.

Норта стояла одна посреди выжженной равнины, и рука её всё ещё была протянута вперёд, туда, где только что была мать. В ладони осталось только тепло, то самое, родное, которое теперь будет с ней всегда.

— Ну вот, — сказала она вслух, пытаясь улыбнуться. — Мама стала солнцем, также как раньше Нора стала Звездой.

Она опустила руку и огляделась. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустошь. Земля потрескалась, воздух дрожал от жары, и каждый вдох давался с трудом.

— Ладно, — вздохнула Норта. — Вот оно, настоящее Солнце. Но надо идти, куда-то же надо идти.

Она побрела вперёд, не зная направления, но чувствуя, что путь один — туда, где горизонт чуть светлее.

— Я думала, Солнце — это награда, — простонала Норта через несколько шагов, вытирая пот со лба. — Типа: "Молодец, девочка, ты всё прошла, вот тебе путёвка на курорт". А это путёвка в Сахару без кондиционера, без воды и без зонтика.

Вдалеке показалось какое-то движение. Норта прищурилась, вглядываясь сквозь дрожащий воздух, и разглядела белую лошадь, которая неслась прямо к ней. На её спине, вцепившись в гриву, сидел маленький ребёнок, девочка лет двух-трёх, в простой льняной рубашонке, босая и, конечно же, совершенно не умеющая управлять этим огромным животным.

Лошадь мотала головой, взбрыкивала, и ребёнок вот-вот должен был упасть под копыта.

Норта рванула вперёд, забыв про жару, про усталость, про всё на свете. Она успела поймать малышку за секунду до того, как она свалилась бы на раскалённую землю, и прижала к себе, чувствуя, как колотится её маленькое сердечко.

— Тише, тише, — прошептала она, гладя девчушку по взмокшей головке. — Я здесь, я поймала.

Та подняла на неё глаза, и у Норты перехватило дыхание. Разрез глаз у девочки был как у Алексея, невозможно было не заметить это. Цвет глаз был её собственный, тот самый, который она каждый день видела в зеркале. А выражение лица — мамино, упрямое, знакомое до мельчайшей чёрточки.

— Ты кто? — прошептала Норта, хотя уже знала ответ, чувствовала его каждой клеткой, каждой частицей своего существа. — Какая-то ты очень наша девочка.

Малышка не ответила. Она только прижалась к ней крепче, ища защиты от этого палящего солнца.

Норта огляделась: ни тени, ни укрытия, только бескрайняя пустыня и это беспощадное светило. Лошадь, оставшаяся без седока, кружила рядом, тревожно всхрапывая. Её тоже нужно было спасать, животное изнемогало от жары, бока тяжело вздымались.

— Надо что-то делать, — сказала Норта вслух. — Надо где-то укрыться, иначе мы все тут поджаримся заживо.

И тут она увидела стену. Стена эта возникла внезапно, будто всегда здесь была. Высокая стена, сложенная из огромных каменных блоков, но явно недостроенная. Верхний край осыпался, кое-где зияли провалы, и сквозь них пробивался тот же слепящий свет. Стена тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, создавая иллюзию защиты, но не давая её.

Норта подбежала ближе, прижимая к себе ребёнка. Лошадь последовала за ней. У стены было чуть прохладнее, камень отбрасывал узкую полоску тени, но её едва хватало, чтобы укрыть хотя бы одного.

— Недостроенная, — выдохнула Норта. — Как же так?

Она провела рукой по шершавой поверхности лежавшего на земле камня. Камень был тёплым, но не раскалённым, он держал температуру, будто ждал, когда его положат на место.

Девочка громко, навзрыд заплакала. Лошадь тоже жалобно всхрапнула и ткнулась мордой в плечо. Тут Норта поняла как сильно у неё затекла спина от тяжести ребёнка и свалившихся невзгод. Она перехватила малышку поудобнее, кряхтя, как старая бабка.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Норта. — Я одна.

Она закрыла глаза. Солнце жгло веки даже сквозь сомкнутые веки. В голове пульсировала одна мысль: "Надо достроить стену... Надо достроить стену... Но как? Из чего?"

Норта обессиленно опустилась на песок, прижимая к себе малышку.

— Я не могу больше, — заплакала она вдруг тоже. — Это безнадёжно! Нет тени, нет воды, нет сил, ничего нет!

Она ударила кулаком по песку, и горячие крупинки впились в кожу.

— Я думала, Солнце — это награда! — шептала она, стараясь не напугать ребёнка, и слёзы градом катились по лицу, смешиваясь с потом и пылью. — Думала, будет праздник, будет счастье! А тут просто пустыня! Бесконечная, проклятая пустыня!

Девочка на руках, чувствуя ее настроение, заплакала громче, и Норта прижала её крепче, но это не помогало.

— И мама ушла! — пожаловалась она девочке. — Оставила меня! Снова! Я думала, мы будем вместе, а она... она...

Она не договорила, потому что прямо из воздуха, из самого света, начали проступать знакомые фигуры: Медуза, Атлант, Прометей и Пегас.

Норта замерла с открытым ртом, размазывая слёзы по грязным щекам.

— Ну чего разоралась? — усмехнулась Медуза. — Тут работать надо, а она истерики закатывает.

— Мы пришли, — просто сказал Атлант, и в его голосе не было упрёка, только спокойная уверенность. — Всё будет