фигурка в льняной рубашонке. Девочка обернулась один раз и помахала рукой.

Норта помахала в ответ.

— Я поняла, ты нужна здесь, — сказала Норта сама себе. — Ты часть этого Аркана. Ты — надежда. Ты — будущее. Но мы ещё обязательно увидимся!

Осталось только войти в следующий Аркан, что Норта и сделала.

Суд

Голос труб звучит.

Возрождение душ.

Прошлого финал.

Норта толкнула дверь в стене и оказалась в зале.

Зал был огромным и круглым, без единого окна. Стены здесь были сделаны из зеркал — бесконечных зеркальных вставок, уходящих ввысь и вглубь. Пол был чёрным и гладким, как лёд, но при этом абсолютно непрозрачным, и Норта видела в нём себя — такую уставшую, истепавшуюся в пути, осунувшуюся, с тёмными кругами под глазами, но живую, вопреки всему живую.

Итак, Норта оказалась в центре круга, окружённая зеркалами. Нечто подобное уже было в Колесе Фортуны, но на этот раз зеркала были не кривыми, не искажающими реальность, а напротив — пугающе точными, почти жестокими в своей правдивости.

В каждом из них отражался один из пройденных ею Старших Арканов. Да, но в каком-то странном ракурсе! Не так, как она их помнила, а словно изнутри, словно она смотрела на мир их глазами. Норта почувствовала, что сейчас произойдёт что-то странное. Не то, чтобы от Страшного Суда она ждала хороших сюрпризов, скорее, готовилась к самому худшему, к приговору, к окончательному вердикту, но интуиция, та самая, что не раз спасала её в самых безнадёжных ситуациях, настойчиво шептала о серьёзном подвохе.

Под куполообразным потолком залы возник Ангел. Вернее, Норта уже знала, что это должен быть Архангел Гавриил, вестник, тот, кто возвещает самое важное, даже если весть эта разбивает сердце.

Крылья у него были просто огромные, переливающиеся всеми цветами радуги, как будто кто-то разлил на них банку волшебных красок, и теперь эти краски жили своей собственной жизнью, перетекая из фиолетового в золотой, из золотого в изумрудный. Лицо спокойное, древнее, без возраста, без пола — одно сплошное терпение того, кто видел столько, что уже ничему не удивляется. Видно, навидался он всякого на своём веку, этот вечный посланник, за тысячелетия разносящий по мирам то радостные, то горькие вести. В руках золотая труба, такая яркая, что на неё больно смотреть, словно выкованная из самого солнечного света.

Он поднёс её к губам — и тут началось!

Раздался трубный звук, который оглушил, ошарашил, почти сбил с ног, проник в каждую клетку, заставил всё внутри вибрировать, просыпаться, вспоминать.

Фигуры в Арканах начали медленно поворачиваться к ней. Их лица, прежде такие разные (старческие, молодые, мужские, женские), вдруг стали меняться: черты перетекали, сливались, и у Норты перехватило дыхание от осознания, что у всех у них были её глаза.

Те самые, которые она когда-то в обычной прошлой жизни, до попадания в колоду каждое утро видела в зеркале. Серые, с крапинками, иногда с тёмными кругами от недосыпа, но всегда с озорным огоньком где-то в глубине.

— Нет, — прошептала она. — Этого не может быть.

Маг сделал шаг вперёд и это была она, Норта! Это она в красном плаще поверх лабораторного халата стояла в лаборатории и учила себя же, Шута, премудростям своего мастерства. Это она была алхимиком, экспериментатором, тем, кто ищет формулу победителя мира. Она просиживала ночи над пробирками, ошибалась, взрывала, снова ошибалась и снова пробовала, потому что знала: истина рождается только в горниле проб и ошибок. И теперь этот безумный учёный, вечно взлохмаченный, с пятнами реактивов на пальцах, смотрел на неё её собственными глазами и улыбался её собственной улыбкой.

И Норта вспомнила. Лабораторию, запах реактивов, рецепты ароматов. Но как так может быть, что она и Шут, и этот сумасшедший Маг одновременно?

— Но я помню, — повторила она неуверенно и сделала шаг дальше.

Там её отражение было в белых одеждах и голубых вуалях, но Норта знала: она видит больше, чем все зрячие. Жрица тоже была она. В какой-то другой жизни, в другом восприятии времени, в другом мире она была Истинной настоящей Жрицей, хранительницей тайн, той, кто знает, не спрашивая, и одновременно той, что в попадании в эту колоду Таро неуклюже играла роль Жрицы.

— Помню, всё помню, — прошептала Норта, вздрогнув, и это была правда. Не воспоминание, а скорее, узнавание, как будто она всегда это знала, но забыла, а теперь вспомнила.

Дальше — больше. В зеркалах мелькали лица, сцены, жизни. Это она была Императрицей, правившей страной, и знала, как тяжела корона и как легко потерять голову. Она же была и Императором, самовлюблённым балагуром, но и воином, защитником, и её плечи помнили тяжесть доспехов, а спина холод каменного трона.

Она была Силой, укрощающей льва, но и этим Львом была тоже она! Это было так трудно вместить и понять, что голова раскололась звенящей болью.

Каждый образ был ей, каждый Аркан её прошлой жизнью. Она увидела себя даже в Ангеле, переливающем воду из чаши в чашу. Она была даже Башней: рушилась, падала, рассыпалась в прах, но из праха вставала снова.

Звезда... Конечно, она была Звездой, тут Норта верила безоговорочно — светила с неба буквально и видела всё, что происходит внизу глазами Элеоноры, и это было и больно, и радостно одновременно.

Луна? Она была Луной, да, блуждала в иллюзиях, тонула в снах, искажала тени, теряла себя и находила снова. Солнцем? Да! Одновременно сжигала и давала жизнь, и в этом не было противоречия, потому что свет всегда двуедин.

И вдруг — Атлант. Огромный, держащий небо. Она увидела себя в его образе и ахнула. Это была она: та, кто держала свой мир на плечах, кто не давала ему рухнуть, кто стояла веками, не сгибаясь. Слёзы уже вовсю текли у девушки из глаз. Это такое откровение, такой инсайт!

А потом и Медуза... Она смотрела на себя с лицом, окружённым змеями, и не чувствовала ужаса, только горечь и понимание. Она была проклята, но проклятие стало силой, она превращала в камень тех, кто хотел ей зла, и это было не зло — это была защита.

— Я была всеми, — прошептала Норта, всхлипывая. — Я была каждым Арканом. Не проходила мимо, а была каждым существом и каждой жизнью одновременно.

Она пошла по кругу, и зеркала больше не пугали её. Они показывали ей её саму, а то, что она была бесконечная,