Надеялся. Это разные вещи, но иногда они совпадают. — Он отложил колоду в сторону. — Я отправил тебя туда, Норта. Я должен был знать и надеяться.

Она молчала, переваривая услышанное, хотя уже давно всё знала. Но слышать это прямо от него, от отца, который смотрел на неё сейчас с такой смесью вины и гордости, было совершенно по-другому.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что кому-то нужно было пройти этот путь до конца, — ответил он, глядя на неё в упор. — Ты подходила для этого как никто другой.

— И ты просто... отправил меня? Не спросил, не предупредил?

— Так было надо, — произнес он, и голос его дрогнул, но он быстро справился с собой, сжав челюсть.

Норта смотрела на его руки, лежащие на коленях. Это были руки старого человека с пигментными пятнами на коже и выступающими венами, те самые руки, которые когда-то держали её, совсем маленькую, на руках.

— Я нашла маму, — сказала она тихо.

Отец замер. Весь напрягся, как струна.

— Где?

— В Луне, — просто ответила она. — Она застряла в иллюзиях, думала, что спит, что всё это просто сон, из которого не хочется просыпаться.

— И где она сейчас? — спросил он, и в голосе его было столько надежды, что у Норты защемило сердце.

— Она стала светом, частью солнца. Она не могла вернуться... — Норта замолчала, подбирая слова. — Она сказала, что вернется когда-нибудь. Мне легче думать так...

Отец долго молчал. Потом встал, подошел к окну, коснулся пальцами стекла. Смотрел на рябину, на свет, на ночной сад.

— Ты изменилась, — сказал он, не глядя на неё.

— Я была всем, — ответила она. — Магом, жрицей, императором, звездой. Я была даже львом, представляешь?

— Представляю. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько всего, что слова стали лишними. — Чай будешь?

— Буду.

Он налил ей крепкий, черный чай с бергамотом, как она любила. Подвинул вазочку с сушками, а сам сел напротив.

— Ты простишь меня? — спросил он наконец.

— Я вернулась, — уклончиво ответила Норта. — Это главное.

***

Она вышла на крыльцо ранним утром следующего дня и села на старую скамейку, ту самую, где когда-то, ещё девочкой, подолгу сидела с книжками в руках, глядя в небо и мечтая о чём-то далёком и прекрасном. Гравий заскрипел под чьими-то осторожными шагами, и она подняла голову. У калитки стоял молодой человек, чуть старше её, в простой, неброской одежде, с книгой в руках. Он не заходил на территорию, просто стоял и смотрел на неё так, будто не верил собственным глазам, будто видел перед собой призрак или мираж.

— Алексей? — спросила Норта, и это имя прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Она видела его столько раз в своих видениях и снах, что спутать его с кем-то другим было просто невозможно.

Он вздрогнул от неожиданности, сделал шаг вперёд, потом остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

— Ты... ты меня знаешь?

— Знаю. Ты тот, кто ждал меня у калитки, тот, кто подобрал мою книгу в парке, когда мне было пятнадцать, тот, кто касался рябины и видел меня с мамой.

Алексей молчал, но смотрел на нее так, будто она была призраком, миражом, чем-то невозможным.

— Я видел тебя, — сказал он наконец. — В картах, в рябине, в каждом сне. Думал, сойду с ума.

— Не сошел?

— Не сошел. — Он улыбнулся, и улыбка была такой знакомой, такой родной, что у Норты защипало в носу.

Он подошел ближе. Сел рядом на скамейку. Между ними оставалось сантиметров двадцать — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, но никто не решался.

— Я не знаю, что теперь делать, — сказала Норта честно. — Я умею проходить арканы, драться с демонами, строить стены и ловить звезды. А как жить просто... не знаю.

— Научишься, — ответил Алексей. — Я помогу. Если ты... если ты не против.

Она посмотрела на него. На его руки, сжимающие книгу, на его глаза, серые с крапинками, на его губы, которые чуть дрожали.

— Не против, — сказала она и чуть подвинулась ближе. Расстояние в двадцать сантиметров исчезло.

***

Через три дня после того, как Норта вернулась из своего долгого путешествия по арканам, в особняк неожиданно явился курьер в синем мундире, расшитом золотыми галунами.

Это был не тот обычный посыльный, что приносил счета или повестки, а особый, из личной императорской канцелярии. Он молча вручил ей тяжёлый конверт, запечатанный сургучной печатью с гербом, и тут же уехал, даже не приняв предложенного чаю. Внутри конверта лежал указ, написанный от руки, императорским почерком, крупным, с сильным нажимом, будто старый правитель давил на перо с особой, почти яростной силой.

"Повелеваю:

Учитывая, что Норта Воронцова прошла полный круг Старших Арканов, назначить её Хранительницей Главной Колоды Таро Империи.

Хранительнице надлежит дважды в седмицу являться с колодой в малый императорский кабинет для гадания императору, а в остальное время вести подробный журнал наблюдений, фиксировать любые, даже самые незначительные изменения в картах и докладывать о них лично. Колоду из рук не выпускать, в чужие руки не передавать, копий не делать, изображений не распространять. Никто, кроме Хранительницы, не имеет права касаться колоды под страхом сурового наказания.

Дворцовой страже – обеспечить полную неприкосновенность Хранительницы и её жилища.

Император".

Норта перечитала этот указ три раза подряд, вникая в каждое слово. В нём было всё: и огромное доверие, и одновременно клетка, в которую её теперь заключили. Она стала не просто человеком, умеющим работать с картами, а частью огромного государственного механизма, единственным в своём роде инструментом, который нельзя заменить никем другим.

Через полгода Норта уже знала, где у во дворце самые тёплые подоконники. Зимой она сидела на них, поджав ноги, и смотрела, как во дворе чистят снег. Императорский архив, где хранилась колода, находился в самой старой башне, и там всегда гуляли сквозняки, но подоконник почему-то грел.

Должность её называлась "Хранитель Императорской Колоды Таро". Звучало пышно, на деле сводилось к тому, что два раза в неделю она приходила в малый кабинет императора, раскладывала карты на дубовом столе и говорила, что видит. Император слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Он был старый, усталый, и Норта подозревала, что карты ему нужны не для