Полиция на берегу включила фонари, но их свет только резал ночь на куски, не делая её менее густой. Я ушёл дальше – в сторону камней, где вода была глубже и где, по моему ощущению, трещина в печати зияла шире.

Там из воды торчал плоский камень, а на нём едва заметно проступали ритуальные линии. И я понял, что кто-то его трогал: на камне обнаружились свежие царапины, будто по нему скребли ногтями или ножом.

Сняв перчатку, провёл пальцами по камню. Кожа на кончиках сразу онемела, будто я коснулся льда.

- Старьё, - прошептал я. – Да такое, что уже быльём поросло. Мне только этой дряни не хватало. Почему именно в мою смену? – коротко выругался, понимая, что ответа мне никто не даст.

Я достал из рюкзака мешочек и начертил на сухом берегу круг. Солью осыпал линию, разложил н четыре стороны света маленькие железные гвозди, вбил их в землю. Достал красную, заговорённую нить и завязал на запястье, чтобы она удержала, если нечисть вздумает потянуть меня в воду.

Далее поставил свечу на камень и осторожно зажёг, чтобы пламя не потухло от первого же дуновения. Язычок огня дрогнул и вытянулся вверх, будто пытался сбежать. Это всегда плохой знак: значит, рядом находится навье порождение.

- Закрываю, - сказал я вслух, потому что слово тоже является инструментом, если сказано правильно. – На железо и соль. На свет и кровь.

Достав нож, сделал маленький надрез на подушечке пальца и капнул несколько капель на камень. Он тут же отозвался холодом. Линии на нём, те самые старые руны, будто вздрогнули, и я вдруг почувствовал сопротивление: «Не закрывай. Я здесь. Я хочу жить».

Мавка.

Я знал, что она услышит, и потому говорил дальше спокойным, ровным голосом, которым успокаивают зверя перед тем, как набросить сеть:

- Ты спала долго, уходи в глубину, не губи людей. Не тебе решать, чью жизнь обрывать.

Вода у камня шевельнулась. Туман над гладью на секунду разошёлся, и я увидел белёсый, тонкий силуэт. Длинные, распущенные волосы лежали вокруг неё на поверхности воды, словно водоросли. Она не выходила на берег. Умно. Мавка улыбнулась, и от этой улыбки мне стало ясно: это не деревенская русалка, не озёрная шалость. Это – боль, которая не умерла. Боль, которая хочет отмщения.

- Ты… - я хотел сказать «нечисть», но не сказал. Такие слова всегда работают против того, кто их произносит. – Ты человеком была.

Она наклонила голову, и я увидел у неё на шее тёмный след, будто от петли. Старая печать. Узел сна. Значит, кто-то сотворил сильный ритуал, чтобы её сдерживать.

- Кто тебя запечатал? - спросил я тихо.

Она не ответила.

Я поднял нож и, не заходя в воду, начертил им в воздухе короткий, простой знак. Старый став Ордена, который мы называли «Сухая кромка»: чтобы вода не выходила на берег, чтобы не тянула дальше своей границы. Да, опасность для людей сохранялась, если они сами зайдут в водоём, но с берега их уже никто утянуть не сможет.

Пламя свечи дёрнулось и почти погасло. Дева шевельнулась – быстро, хищно. На поверхности вспух большой пузырь, и по воде пошла волна, хотя ветра не было. Я почувствовал, как меня тянет вперёд. Это было не физическое движение, а внутренний порыв выйти из защитного круга. Нить на запястье обожгла кожу. Я дёрнулся назад, упёрся пятками в песок, не давая себе поддаться.

- Нет, не думай, мавка, что сможешь сделать меня своей добычей. Не на того нарвалась.

Она рассмеялась, или мне показалось, что рассмеялась. И в этот момент я увидел то, что заставило меня забыть о ней на секунду. На камне – рядом с рунами, была кровь. Свежая, чужая. Человеческая – да, но не моя. И не того парня, которого утянули. Жертва всегда сопротивляется, и в этом случае следы были бы размазаны, но нет. Несколько ровных, небольших капель по контуру одной из рун, говорили о том, что здесь недавно магичили.

Кто-то уже приходил сюда. Кто-то уже работал с печатью. Кто-то не просто «случайно сдвинул камень». Кажется, озеро – не только место пробуждения. Озеро – часть чьей-то колдовской схемы.

Я знал этот почерк. Аккуратность, уверенность. Тот, кто вырезает сердца, умеет работать тихо. Значит, и здесь он отметился, чтобы разбудить мавку, чтобы отвлечь Орден, чтобы получить для себя время. Смачно про себя выругавшись, взглянул на порождение нави. Решение пришло быстро.

Достав из рюкзака маленькую дощечку с выжженным знаком «Перевязь», положил её на камень. Став, которым можно на время стянуть трещину в границе, как стягивают рану бинтом. Это не закроет её навсегда, но поможет выиграть время. Возможно, сутки. Если повезёт, то несколько дней.

Положив дощечку на камень, рядом со свечой, прижал её ладонью. Холод пронзил руку до локтя. И на секунду перед моим внутренним взором возникла яркая картина: девичье лицо, мокрые волосы, серое небо и чёрные птицы. И крик, который не поднялся из воды.

Мавка дёрнулась, вода вспенилась.

- Тихо, - сказал я, и голос мой стал ниже. – Я не враг тебе. Но и людей губить не дам.

Она снова приблизилась, и теперь я видел её яснее. Белая кожа под водой казалась лунным светом. Глаза тёмные, словно сама бездна. И в них было что-то странное: не только голод. Ожидание. Как будто она сама не понимала, почему проснулась.

Я почувствовал, как в воздухе рядом со мной что-то шевельнулось. Тень у самой кромки леса стала плотнее. Там, где деревья начинались сплошной стеной, будто кто-то стоял и смотрел. Сумеречный народ любит наблюдать. Иногда это духи. Иногда люди. Иногда кто похуже.

Постарался сделать вид, что не заметил. Дощечка под ладонью нагрелась – значит, став лёг правильно. Трещина в печати на миг стянулась, вода «успокоилась». Мавка замерла, словно зверь, попавшийся в капкан.

- Вот так, - сказал я.

Подняв дощечку, убрал обратно. Держать её на камне долго нельзя: выгорит, и став умрёт. Но теперь я знал: здесь была печать. Здесь был узел сна. И его рвали не только глупые руки.

Я отошёл от воды, вернулся к своему кругу, погасил свечу пальцами, потому что дуть на ритуальный огонь нельзя. Собрал железо, соль, а вот нить оставил на запястье.

С берега всё ещё доносились крики полиции и друзей утонувшего. Кто-то рыдал. Кто-то орал, обвиняя всех подряд. Кто-то звонил по телефону. А