мне поднялась обида. Обида не стареет. Она лежит на дне, словно обглоданная кость, и ждёт, пока к ней прикоснётся живое.

Я посмотрела на него, и сердце моё, если бы оно у меня было, ударило бы так, что вода вскипела. Потому что я увидела в нём своего насильника. Не лицо, нет. Лица меняются. Времена меняют лица, как меняют рубахи. Я увидела жест: как он запрокидывает голову, смеясь. Я увидела уголок рта, когда он презрительно плюёт в сторону. Я увидела ту же самую уверенность: «Мне всё можно». И что-то в его взгляде – короткое, хищное было точно таким же, как тогда, на Красную горку, когда меня тащили к воде.

Я не подумала, что могу ошибиться. Навь не думает. Навь узнаёт.

Он повернулся к озеру, будто хотел ещё раз нырнуть – похвастать перед девками, показать себя храбрым. И я почувствовала, как вода вокруг меня сжалась. Я улыбнулась. Конечно же, моей улыбки никто не увидел: я была ниже поверхности, и туман прятал меня, словно пуховое покрывало.

Я потянулась к тому, в ком признала обидчика. Руки у мавки не такие, как у человека. Они длиннее, тоньше. Пальцы, словно водоросли: обвивают и уже не отпускают. Кожа холодная и липкая, будто её слепили из озёрной глины.

Он сделал шаг в воду, и вода обняла его.

- Ой, холодная! - крикнул он, оглядываясь на друзей.

Я поднырнула ближе. Вода стала моим языком. Я лизнула его ноги, и он вздрогнул, будто почувствовав чужое прикосновение.

- Эй, - он нахмурился, - вы чего, кто там?

Парень снова повернулся к берегу, чтобы сказать что-то ещё, и в этот момент я схватила.

Пальцы сомкнулись, будто железный капкан. Он дёрнулся, смех на берегу тут же оборвался – народ заметил неладное.

- Чё за…? - выдохнул он.

Вторая рука обвила другую ногу, и я потянула вниз. Он упал в воду с всплеском. Громкий, такой привычный звук, и сразу же истерический визг девки на берегу.

- Саша! - закричала она. – Саша, ты чего?!

Его имя разрезало ночное спокойствие, словно острый клинок мягкую плоть и исчезло, лопнуло будто пузырь. Он пытался всплыть. Пытался изо всех сил, и сила, надо признать, у него была – человеческая сила, горячая, отчаянная. Он брыкался, бил по воде руками, хватался за воздух, который не мог его удержать.

А я тянула. Под водой он стал другим: все эти смешки, понты, блестяшки в руках – всё сразу утонуло. Осталось только животное, которое не хочет умирать. Его ногти царапнули ударили руку, и мне стало невыразимо приятно. Боль в Нави – редкая монета. Она напоминает, что ты ещё можешь чувствовать.

Он пытался нанести ещё один удар – на этот раз локтем, но попал в пустоту. У меня не было плоти, я была водой, собранной в форму. Я обвила его вокруг груди и горла, словно рыбацкая сеть.

Он попытался сделать вдох, и вода тут же вошла ему в рот, в нос, в глотку. Он закашлялся, но кашель под водой больше похож на смех мертвеца. Изо рта пошли пузыри. Он выпучил глаза, и в них читался животный страх и понимание, что это конец. Я приблизила своё лицо к его. Вода между нами дрожала. Я смотрела ему в глаза, пытаясь увидеть в них того, кого я ненавидела.

И вдруг что-то треснуло. Не в воде. Во мне. Я не смогла узнать своего обидчика. В его глазах не было той злой радости, той грязной уверенности. Там было только нечто детское, человеческое: «Я не понимаю, за что».

Я на миг ослабила хватку. На миг. И в этот миг он рванул вверх – к свету, к берегу, к своим. Он почти выскользнул. Его ладонь коснулась поверхности, он вдохнул воздух, который уже не хотел поступать в лёгкие, и его рот раскрылся в немом крике.

Я могла отпустить. Я могла подумать. Я могла вспомнить слова Ведагора, но обида схватила меня за горло изнутри. Она прошипела: «Не отпускай. Не делай им милости. Они сделали тебе милость?»

Я дёрнула сильнее. Его позвоночник выгнулся, глаза закатились. Он ударил ногой, но уже слишком слабо. Вода в его лёгких тяжело булькнула, словно варево в котле. И всё.

Смерть под водой не красивая. Она грязная и тихая. Она пахнет тиной. Я держала его ещё немного, пока тело не перестало сопротивляться совсем. Пока пузыри не стали редкими. Пока вода не сделалась вокруг него спокойной, будто ничего не произошло.

Наверху кричали. Кто-то прыгнул в воду. Я ощутила нового человека горячим пятном. Но я уже была сыта местью. И сон, старый сон Ведагоров, снова начал подползать ко мне, потому что печать, хоть и треснула, но не исчезла полностью. Она просто стала слабее. А значит, я могла проснуться. Но я могла и снова уснуть, если не будет причин держаться за реальность.

Я оттащила тело глубже – туда, где ил мягкий, словно пуховая подушка. Там, на дне лежали камни с выжженным узором. Узел сна дрожал и выл, будто раненый зверь.

Я положила мёртвого на ил, и его волосы всколыхнулись вокруг головы, напоминая водоросли. Глаза его были открыты, и в них уже не было ничего. Ни грязи. Ни смеха. Ни «мне всё можно».

- Не ты… - прошептала я, и звук растворился в воде.

Я почувствовала, как по венцу печати пробежала судорога. Мир заметил нарушение. Лес, который столько лет молчал, вздохнул тяжело, будто ему снова пришлось держать чужую кровь на своих корнях.

И тогда я услышала нечто новое. Не крики на берегу. Не музыку, которая визжала и захлёбывалась. Я услышала шаги, но не рядом с берегом, не в это мгновение. Они слышались далеко. Шаги по границе. Шаги того, кто умеет ходить рядом с Навью и не тонуть.

Железо. Соль. Дым трав. Я подняла голову к поверхности, заинтересованная новыми ощущениями. Туман по-прежнему висел над озером. На берегу метались люди: белые лица, крики, плач. Кто-то светил в воду чужим искусственным светом, и этот свет ударял мне по глазам, причиняя неудобство.

Один из парней стоял на коленях у кромки и бил ладонями по воде, словно по крышке гроба.

- Саша! - орал он. – Саша, выныривай! Ну хорош!

Я могла бы выйти и взять второго. И третьего. И десятого. Вода умеет быть терпеливой. Но что-то внутри меня, глубже обиды, чуть дрогнуло, будто под илом шевельнулась старая дощечка с