Дом мы приводили в порядок вдвоём. Я чинил полы, менял кровлю, выскребал из углов старую грязь, латал окна, вкапывал столбы для ограды. Арина обустраивала внутреннее пространство так, как умеют только женщины, да не простые, а ведающие: шила занавески, сушила на балке зверобой, мяту и полынь, заготавливала ягоды и грибы.

И очень скоро у нас появился домовой. Мы его не звали. Просто одним ветреным утром он оказался на пороге. Маленький, лохматый, с хмурой физиономией и выражением вечного недовольства, будто весь мир задолжал ему угощение, а отдать забыл. Нрав у него был вредный – не хуже, чем у Акакия. Он мог щёлкнуть дверью в самый неподходящий момент, уронить ковш, или ночью стянуть одеяло, если, по его мнению, я слишком громко сопел.

Но он был неожиданно родной. Арина его ругала, пыталась умаслить, а потом поняла, что домовой сам притрётся, просто нужно дать ему немного времени.

- Опять? - спрашивала она, если находила спрятанную вещь.

А со временем у нас появилось ещё одно чудо.

Девочка трёх лет от роду, сирота. Её нашли в опустевшем после пожара селе. Тихую, худенькую, с огромными, слишком взрослыми глазами. Мы как раз пришли к старосте, чтобы помочь совладать с нечистью, а он и рассказал о несчастье в соседнем посёлке. Как было не пойти? В подобных местах часто тёмные навьи сущности обосновываются. Надо было проверить.

А тут она. Вылезла из единственного уцелевшего сарая и посмотрела на нас так, что душа перевернулась. И мы оба, не сговариваясь, поняли, что это наш ребёнок.

Мы назвали её Лада, потому что сама девчушка не говорила, а ходить без имени – плохая примета. Нам хотелось, чтобы в её жизни было хоть немного ладности, мирного строя, того самого согласия с жизнью, которого нам с Ариной так долго не хватало.

С ней дом ожил окончательно. Появились игрушки на лавке. Крошечные сапожки у двери. Тёплый смех, когда Лада бегала по горнице, а домовой сердито охал из угла. Появились утренние особые хлопоты, мокрые варежки, рисунки палочкой на земле. И спустя год малышка заговорила, полностью доверившись нам. Теперь появились простые детские вопросы, от которые порой вводят взрослых в ступор.

Иногда я смотрю на них обеих – на Арину, склоняющуюся над ребёнком, на Ладу, цепляющуюся за её рукав, на огонь в печи, на тишину за окнами, и не верю, что это вообще возможно после всего, что было.

Но именно так и устроена жизнь. Она не отменяет боли. Она просто иногда выдаёт тебе покой, требуя за него большую цену.