чужого тела, его привычка не останавливаться, его упрямая тень, его греховная инерция. Я чувствовал, как мерзость тела пытается взять верх, как будто чужая плоть хочет вернуть себе право на подлость. Я стиснул зубы до боли и с усилием взял над плотью контроль. Теперь в этом теле душа, познавшая искупление в последующих жизнях. Душа, которая прошла уроки и осознала важность любой жизни.

Арина смотрела на меня неотрывно. И тогда я сделал единственное, что мог. Я убрал от неё руки, отстранился и опустил голову.

- Прости, - проговорил хрипло.

Слова прозвучали глухо, почти неразборчиво. Арина вздрогнула. Её губы побелели. Она не ответила. Конечно, не ответила. Как можно отвечать тому, кто уже разрушил твою жизнь до основания? Как можно верить голосу из той же оболочки, что принесла боль?

Я осознавал это. И именно поэтому не требовал ни прощения, ни понимания. Но должен был вымолить его. Не сейчас. Не в эту минуту. Но через дни, через месяцы, через каждую встречу, через каждую попытку защитить её, находясь в этом теле.

Я понимал, что будет тяжело. Знал, что каждое моё слово будет восприниматься ею, как ложь. Что любое движение этого тела будет вызывать у неё отвращение и ужас.

Но я также знал и другое: если я сейчас отступлю, если подчинюсь чужой природе, если позволю оболочке снова сделать выбор за меня, Арина не удержится на грани. Она сорвётся в ту тьму, откуда потом её придётся вытаскивать веками.

На берегу кто-то кричал. Я не обернулся. Я смотрел только на неё. Весенний день продолжал литься на землю – яркий, тёплый, глухо равнодушный к тому, что именно здесь вершится нечто важное.

- Арина, - снова сказал я. – Послушай меня.

Она дрожала всем телом. На её лице было только потрясение, стыд и боль. Она будто пыталась понять, почему мир, который ещё утром был светлым, начал превращаться в кромешную тьму.

- Я не уйду, - сказал спокойно.

Это было глупо, нелепо, почти бессмысленно. Но именно на бессмысленном и держится искупление. Арина с трудом перевела дыхание. В её глазах уже собиралась новая глубина. Её душа в эту минуту давала первую трещину. Первый шаг к тому, чтобы всё человеческое внутри неё перестало существовать. Я видел это и понимал, что времени почти нет, поэтому торопливо начал говорить:

- Я знаю, что сотворил ужасное. Знаю, что этого уже не изменить. Но я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы искупить вину перед тобой. Только не уходи за грань, откуда нет возврата.

Арина закрыла глаза. Слёзы скатились по её вискам. Она судорожно всхлипывала, обнимая себя руками. Я ждал. Не трогал её, хотя очень хотелось прижать к себе, убаюкать как ребёнка на руках. Но понимал, что любое прикосновение этого тела к ней, сделает только хуже. И тут Арина распахнула глаза и глянула на меня как-то странно.

- Это не ты… - прошептала девушка. – Тот никогда бы не попросил прощения.

Кажется, она поняла, что в теле иная душа. Я мог бы обрадоваться, да только грехи данной оболочки встали между нами почти нерушимой стеной. Но всё можно изменить, пока мы живы…

Три года спустя

Три года – это так мало для мира и так много для человека.

Для Нави, наверное, это вообще не срок. Для боли – тоже не срок. Но для нас с Ариной эти три года стали целой жизнью, которую пришлось собирать по кускам, как рассыпавшуюся мазаику: осторожно, с терпением, с бесконечным вниманием к тому, что ломается легче всего.

Я часто думаю о том первом дне, о празднике Красной горки, о том, насколько коварны бывают боги. И, если бы тогда мне сказали, что однажды Арина сможет смотреть на меня без той тени ужаса, я бы не поверил. Не потому, что она не способна простить. А потому, что я не верил, что такое вообще можно пережить.

Но мы пережили. Это не походило на сказку, где всё исправляется одним удачным словом или правильным покаянием. Сначала был этап молчания. Долгий, тяжёлый, изматывающий.

Я просто находился рядом. Помогал, когда нужно. Уходил, когда она просила. Приносил воду, еду, травы. И всё же именно Ведагор помог нам сделать тот шаг, который сам по себе невозможен. Он пришёл к нам на изломе первого года. Ведун привёл нас к месту силы – к старой осиновой роще, где деревья росли так близко друг к другу, что создавалось ощущение плотного коридора. Там Ведагор велел Арине сесть напротив меня и не отворачиваться, что бы ни случилось.

Ведун нарисовал на земле древние знаки, зажёг полынь, потом вложил в мои руки руническую дощечку и сказал:

- Покажи ей то, что было не по твоей воле, а в твоей судьбе.

Я думал, что он предлагает какой-то обычный обряд. Но Ведагор умел больше, чем большинство людей из Ордена. Он сотворил особый став, связанный с памятью, вероятностью и тропами судьбы. Руны на земле вспыхнули, и я вдруг увидел перед собой временную нить.

Арина тоже увидела. Сначала себя в прошлом, а потом и меня. Потом ту самую петлю, которой наши души были связаны. Она увидела праздник и мой приход из будущего. Потом альтернативное будущее, которое на этот раз не случилось: мой путь охотника, её пробуждение в качестве мавки, наши дороги, Кудеяра, меч, Навь, смерть и мой провал в прошлое.

Когда видение растворилось, Арина долго молчала, а я боялся даже дышать. А потом она прожгла меня взглядом, полным боли, понимания и принятия.

- Значит, вот как, - сказала она тихо.

Я опустил голову.

- Я должна была умереть? - спросила она.

Ведагор, стоявший в стороне, не вмешивался. Он знал, что этот разговор должен случиться между нами.

- Ты должна была выбрать, - сказал я. – И ты выбрала. Ты спасла нас всех.

И поэтому ты вернулся ко мне, сказала она.

Я не знал, как ответить. Потому что «вернулся» казалось немного неверным словом.

- Я хотел не дать тебе повторить скорбную судьбу, - ответил искренне.

Тогда она заплакала, смывая слезами часть обиды. После того обряда Арина подпустила меня ближе. Сначала позволила сидеть рядом у печи. Потом – касаться руки. А после мы потихоньку начали разговаривать. И пришли к тому, чтобы покинуть деревню, где слишком многое напоминало о трагедии.

Мы нашли небольшую избу на краю леса – старую, с покосившимся крыльцом, но крепкую. Рядом протекал ручей, что