Точно так же она смотрела на меня в наш самый первый день во втором классе, когда пыталась выменять мою фиолетовую блестящую стирательную резинку на свою обычную зеленую. Сделка была откровенно паршивой, это понимала даже восьмилетняя я. Тогда я велела ей засунуть эту стёрку куда подальше, только в более подходящих для того возраста выражениях. Ее реакция? Она просто захихикала и объявила, что теперь мы лучшие подруги. С тех пор ничего не изменилось. Хотя прямо сейчас я всерьез сомневаюсь в ценности этой дружбы.

— Он дал мне билеты на свой матч, — сообщаю я ей, даже не пытаясь скрыть скепсис в голосе. — В закрытую ложу.

Я никак не могу разгадать его мотивы. Это из-за того, что я честно призналась в своей нелюбви к хоккею? Или потому, что не упала в обморок, осознав, чем он зарабатывает на жизнь? Почти каждый мой бывший твердил, что я упряма до невозможности, так что, возможно, он просто видит во мне вызов и пытается сломить мое равнодушие ради спортивного интереса.

— И что дальше? Он потребовал твою почку? Угрожал выкинуть тебя в окно? Выведал обманным путем номер твоего социального страхования?

Нахмурившись, я пристально смотрю в экран.

— Ну, вообще-то нет.

— Тогда перестань быть такой подозрительной.

— Да, но…

— Никаких но. — Она награждает меня взглядом, который ясно дает понять, что шутки кончились. — Парень просто хочет узнать тебя получше. Позволь ему это сделать. Это всего лишь хоккейный матч, ничего больше. Возьми с собой брата и наслаждайся VIP-обслуживанием.

После затянувшейся паузы я тяжело вздыхаю, вымещая вместе с воздухом все крутящиеся в голове сомнения.

— Ладно. Но я возьму с собой книгу на случай, если мне станет скучно.

Напряжение в уголках глаз Кеннеди моментально исчезает. Тихонько рассмеявшись, она роняет:

— Я бы заволновалась, если бы ты этого не сделала.

Глава 3

Майя

Стоя у входа в «Airwave Arena» три вечера спустя, я переминаюсь с ноги на ногу, содрогаясь от озноба. Мне казалось, что легкой куртки будет вполне достаточно, но теперь, когда осенний ветер обвивает тело ледяными объятиями, я горько жалею о своем решении. Я могла бы подождать брата внутри, но у меня нет никакого желания толкаться в плотной толпе.

Мои пальцы успевают превратиться в настоящие сосульки к тому времени, как в темноте вырисовывается высокая фигура Эллиотта. Ему всего двадцать два года, но из-за внушительного роста и густой щетины на скулах он выглядит старше меня.

Когда он подходит ближе, я буквально вжимаюсь в него, радуясь возможности украсть хоть немного чужого тепла.

— Привет, Э.

Эллиотт тихо смеется и обнимает меня крепче, пряча мою макушку у себя под подбородком.

— Прости, что опоздал, Яя. Совещание затянулось.

Детское прозвище отзывается привычным теплом в груди, и я мгновенно прощаю ему и задержку, и свои онемевшие пальцы ног. В детстве Эллиотт никак не мог выговорить имя Майя, но намертво привязался к последнему слогу. Постепенно «Я» превратилось в «Яя», и с тех пор он зовет меня только так.

— Как дела на работе? — интересуюсь я, пока мы толкаем массивные деревянные двери арены.

— Дел невпроворот. — Он устало улыбается, но эта улыбка не способна скрыть темные круги под глазами, которых еще не было при нашей последней встрече. — Но начальник мне нравится, да и ребята в команде пока подобрались отличные.

С тех пор как он устроился в одну из крупнейших финансовых фирм Бостона, мы видимся редко. Я безумно горжусь тем, что он получил такое классное место сразу после выпуска, но он вкалывает безумное количество часов, что, разумеется, заставляет меня изводить себя мыслями. Я забочусь о своих младших с самого детства. Когда мама уезжала в свои затяжные отпуска с очередным ухажером месяца, оставляя нас на нянь, сиделок или случайных знакомых, я оставалась для них единственной константой. Тем единственным человеком, который создавал для них хотя бы видимость семьи и дома.

Я не пропускала ни одного бейсбольного матча Эллиотта и высиживала бесконечные танцевальные конкурсы Эйвы. Я учила брата параллельной парковке и покупала сестре ее первую коробку тампонов. И пускай оба они уже совершеннолетние, я просто не могу перестать за них переживать. Мой мозг безостановочно прокручивает мысли о том, счастлив ли брат на новой должности, и мне никуда не деться от тревоги за Эйву, которая на правах первокурсницы отчаянно пытается балансировать между ночными зубрежками на чистом кофеине и пьяными студенческими тусовками.

— Ты вообще высыпаешься? — допытываюсь я, пока мы проходим мимо музейных витрин с памятными спортивными трофеями.

Коулу лучше бы не шутить по поводу начос — доносящийся из точек питания аромат жареной еды так и манит меня пристроиться к одной из длинных очередей.

— Высыпаюсь, так что прекрати накручивать себя. — Эллиотт легонько толкает меня локтем и приподнимает бровь. — И даже не отрицай этого. У тебя снова прорезались чертовы рожки.

Фыркнув, я поспешно разглаживаю лоб. Брат с сестрой уверяют, будто стоит мне перенервничать или затревожиться, как между бровей пролегают две глубокие складки, напоминающие маленькие дьявольские рожки. Подумаешь.

— Серьезно, Яя. Все в порядке. — Он мальчишески ухмыляется. — Если уж кому-то из нас и стоит переживать из-за чужой личной жизни, так это мне. Ты ведь еще ни слова не сказала про Джоша. Ты как, держишься?

Его тон становится совсем мягким, словно он боится спугнуть дикого зверенка.

— Да говорить особо нечего. Все нормально. — Я демонстративно пожимаю плечом. — Но спасибо, что спросил.

Наши отношения с Джошем так и не переросли во что-то действительно серьезное — я сама этого не допустила, — но его измена все равно больно ударила по самолюбию. Ранила не потеря этого человека как такового. Ранило то мерзкое ощущение, будто я изначально была недостаточно хороша, чтобы ради меня остаться. Еще одно наглядное доказательство того, что книжные парни во всем превосходят реальных мужчин.

Эллиотт уже открывает рот, готовый яростно оспаривать мои слова, но внезапно сдувается и громко выдыхает.

— Ладно, так где наши места? До сих пор не верится, что именно ты потащила меня на хоккей. Я вообще сомневался, что ты в курсе существования бостонской команды.

— Эй, это было грубо. — Я выдаю ему максимально урезанную версию нашего знакомства с Коулом, предусмотрительно умолчав о том, что он лично заявлялся в