А интересные способности у этого Захара. И проникновение в наверняка защищенные помещения, и бесследное вскрывание артефактного сейфа и наверняка запечатанного магией конверта. Похоже, в этом мире доверенное посторонним людям хранится небезопасно.

— То есть Мария Алексеевна получила именно обманку?

— Именно так, и все равно разозлилась, потому что часть из того, что было, осталась без изменений. Она очень ругалась и говорила, что вы все равно ничего не получите. Но я не знаю даже, что было в обманке, не говоря уже о том, что было в исходном письме.

— Вы удивительно нелюбопытны, Николай Петрович, — пожурил Маренин, который весь наш разговор простоял с удивительно кислым лицом.

Еще бы: узнать, что человека, которому он клялся в верности, отравила супруга и никто ничего не узнал. А отравила наверняка из-за конверта, содержимое которого стало известно великому князю. После чего завертелась история с попытками меня убить. И по всему выходит, что содержание письма теперь известно лишь второму охраннику и великому князю. Даже не знаю, расскажет ли мне кто-нибудь из них, что же там было такого.

— Чем меньше знаешь, тем меньше можешь рассказать великому князю или его представителю, — тем временем ответил Поварков. — Этот же подход был у Захара, пока он не принял Скверну.

— Выходит, Константин Александрович предчувствовал свою смерть?

— Мне о таком неизвестно. Предсказателем он был слабым, но даром кичился и создавал впечатление куда более сильного, чем он был. Практически не развивал, но на него иногда находили… не совсем трансы, потому что он помнил всё, что накатывало, но точность предсказаний была очень высокой. Но случалось это редко и никогда — по отношению к себе. Он радел за возвышение рода, но ничего для этого не делал. Скорее плыл по течению, рассчитывая, что поток вынесет туда, куда нужно.

Рассказ о покойном князе лишь подтверждал уже сложившееся у меня мнение человека пустого. Странно, что у Даньшиной до сих пор оставались иллюзии в отношении него. И, пожалуй, хорошо, что она этого нашего разговора не слышала — неприятно, когда разрушаются мифы, которые ты себе сам насочинял.

— Константин Александрович не был плохим человеком, — возмутился Маренин.

— Не был. Но он был равнодушным и безвольным. Мария Алексеевна крутила им как хотела. Все добрые дела он делал втайне от нее, но если она узнавала, устраивала такой скандал, что у него надолго отпадала желание идти ей наперекор. С Аркадием Константиновичем он перестал общаться не по своему желанию. Был бы характер — стукнул бы кулаком и заткнул вздорную бабу.

— Вы о княгине говорите, — проворчал Маренин.

— И что? Это делает ее хоть на гран лучше? Вы же не остались с ее сыном Максимом Константиновичем.

— У того вообще никаких достоинств не было. Он лишь развлекался, плюнув на все остальное.

— А кто их такими воспитал? Ставящими свои удовольствия выше всего. Выше княжеских обязанностей, выше княжеского достоинства? Скажете, Аркадий Константинович был лучше?

— У каждого своя правда, — проворчал Маренин, покосившись на меня, поскольку речь сейчас шла про моего отца. — Но Аркадий Константинович и правда делал что хотел без оглядки на род.

— А Максим Константинович лично приложил руку к убийству двух братьев. Мысль, разумеется, ему внушили, но легла она на благодатную почву. Как и у Антона Павловича.

— Да уж, Вороновы — тот еще змеиный клубок. Но вроде у меня еще тетушка есть?

— О, она виртуозно тянула деньги из отца, умело притворяясь. Максим Константинович ей тоже что-то отстегивал. Разве что в последний год, когда совсем остался без денег, начал отказывать. Думаю, если она до сих пор на вас не вышла, то не считает вас возможным источником дохода.

— Как-то у вас все Вороновы получаются весьма неприятными людьми.

— Я видел их всех изнутри. И уверяю вас, ни один из них не был способен, как Петр Аркадьевич, пойти в зону спасать быдло. Именно так с возмущением говорила Мария Алексеевна в разговоре с Антоном Павловичем.

— Мне говорили, что мой отец погиб в битве с тварями зоны, вылезшими из искажения.

— Ему подбросили артефакт, открывающий искажение, когда он пьяный спал у любовницы. Вряд ли о таком рассказывала ваша мать. Про артефакт я предполагаю, поскольку столь точно искажения не открываются, остальное знаю точно. И ваш отец, и его любовница погибли сразу. Простите, Петр Аркадьевич, если развеиваю ваши иллюзии относительно родителя.

— У меня их нет в отношении обоих, — отмахнулся я. — Что касается отца, то он оставил нас с маменькой совершенно без средств. И я благодарен отчиму, что он взял мое воспитание на себя. Думаю, только поэтому я вырос не похожим на Вороновых.

Разговор был интересен, даже не хотелось его завершать, но, увы, у меня было слишком много дел, которыми я не мог пожертвовать в пользу праздной беседы. А она была именно праздной, поскольку я не узнал ничего, что помогло бы мне выжить здесь и сейчас.

Я отбыл в Святославск, договорившись, что Поварков немного поработает с сопротивлением к воздействию на разум у Птоса, у меня же был разговор с Верховцевыми. Птос же даст знать через Хикари, когда появится, чтобы я мог его дезактивировать и не вызывать подозрения у посетителей моего дома, ранее общавшихся с покойным княжичем. Хотя, может, только у Поваркова настолько развита наблюдательность, но рисковать я не хотел. Тем более что и сам Птос говорил о том, что его могут опознать по остаточным эманациям энергии от прошлого хозяина.

Вернувшись домой, я с облегчением обнаружил, что они особняк не покинули, поскольку Лиза почувствовала себя нехорошо после длительной вчерашней прогулки. По здравому размышлению я решил всё же не беспокоить ее более необходимого, а сообщить только Сергею о ночной попытке покушения. Я попросил Николая Степановича пригласить его в кабинет, куда направился и сам. Вскоре туда подошел и Верховцев.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Случилось. Поначалу я не хотел говорить, но потом подумал, что вы тогда можете пострадать по собственной неосторожности. Дело в том, что ночью приходили убийцы. Ко мне они приходят регулярно, можно сказать, являются постоянным источником дополнительного дохода, но в этот раз у них было задание убить и тебя.

— А Лизу? — спросил побледневший Верховцев.

— Думаю, она тоже могла пострадать. В доме относительно безопасно. Его защиту может пробить только большая группа