с уверенностью могла сказать, что пацан мне достался с суицидальными наклонностями. Он решился встать у меня на пути, когда я вновь кинулась к кустам.

– Лада, его там нет, мы проверяли! – возмутился Тим, хватая меня за плечи и почти прижимая к своей груди. – А у тебя, повторюсь, истерика.

– Неужели? И что тогда ты предлагаешь делать? Где он может быть?

Потом мне было за себя стыдно, но в тот момент я не могла думать ни о чем, кроме несчастного пропавшего Фая, и вела себя глупо. Вырвалась из захвата Тима, раздвинув кусты, забралась в них и потом едва выбралась, цепляясь за ветки одеждой.

– Да где угодно! – закричал он. Не помогло, мне стало хуже, на глаза навернулись слезы, и Тим это заметил. – Лада… – пробормотал он и вдруг замолчал. – Ла-ада, мы еще кое-где не проверили.

Я проследила взглядом, куда он указывал. Крошечное приоткрытое окошко внизу стены дома.

– Подвал, – простонал Тим. – Точно, подвал! Коту не попасть в него из дома, потому что дверь плотно закрыта, но снаружи…

Договорить он не успел, вернее, я не дослушала, потому что со всех ног рванула в дом, где под лестницей находилась дверь в подвал. Почему Тим раньше об этом не вспомнил? Вдруг Фай сидит там, несчастный и голодный? Мяукает, плачет. Я дернула дверь, но она оказалась заперта.

– Заперто, – выдохнул подоспевший следом Тим.

– Я заметила! – огрызнулась в ответ.

– Ключ в ящике на кухне, – добавил он. – Стой здесь, никуда не уходи.

Я послушалась, хотя больше всего на свете хотелось рвануть к ящику и найти дурацкий ключ, чтобы вызволить любимого котика из заточения. О том, что будет, если кота в подвале не окажется, я старалась не думать.

Я не справилась с собой, когда подвал оказался пуст.

Мы вместе с Тимом обшарили каждый уголок, проверили каждую коробку, ящик. Все-все-все от и до. Я заглядывала в щели, сунулась в вентиляцию, зарылась в кучу старых игрушек, но кота не оказалось нигде. И с каждой минутой мне становилось все хуже. Как так? Где же он?

– Его здесь нет! – взвыла я, когда последний ящик с соленьями был отодвинут в сторону.

– Лада, у тебя истерика, – как попугай, повторил Тимка.

И я сорвалась. Ринулась к нему, обвиняющее тыча пальцем в его грудь, на каждом слове повышая голос.

– Истерика? – ткнула пальцем в его грудь. – А кто виноват? Кому нужно было половину дня рыться в макулатуре и оставлять дверь открытой? Кто не думал головой, когда строил из себя взрослого?

– Лада…

– Это ты виноват! – рявкнула я. – Ты вечно ведешь себя как маленький засранец. Ты не думаешь о других. Зачем вообще нужно было рыться в этих дурацких бумажках?

– Лада, – Тим спокойно покачал головой, словно это я маленькая девочка, и добавил свое коронное, – малышка.

– Я. Не. Малышка!

Рвано выдохнула, сжимая кулаки и ощущая, как глаза застилают слезы. Дурацкие слезы, почему я никогда не могу сдержаться? Дурацкий Тимка, который строит из себя взрослого. Дурацкая я… которая ведет себя как маленькая.

– Слышал? Хватит! Кота угробил, еще и меня достать хочешь?

– Ла-ада!

– Что Лада? Уже вечность как Лада. Зачем я только подписала этот ваш долбаный контракт? – Хотелось или крушить, или рыдать, и я выбрала первое, со всей силы стукнув Тима кулаком по груди. Он даже не дрогнул, и я раздраженно саданула еще разок. – Зачем только ты свалился на мою голову вместе со своими родителями? Ненавижу!

Голос звучал визгливо и хрипло, словно не мой. Какая-то частичка меня уверяла, что это неправильно, что стоит успокоиться и перестать обвинять Тима. Но в груди бурлила ярость.

– Хватит! – вдруг гаркнул Тим, хватая меня за запястья. Какой это был удар? Третий? Пятый? Одиннадцатый? – Хватит, кот найдется. Я сейчас всех на уши поставлю. Найдем! А ты сядь, успокойся…

– Я спокойна!

Тим усмехнулся, а в следующее мгновение ухватил меня за подбородок и… поцеловал?

Странно, непривычно… приятно.

Я задохнулась, когда его теплые губы накрыли мои, когда пальцы крепче сжали мой подбородок, вынуждая запрокинуть голову, согласиться, ответить. Это было как наваждение. Вот я кричала, готова была рвать и метать, убить Тима – а секунду спустя на талии лежала его сильная рука, грудью я прижималась к его груди и, черт побери, отвечала!

Потому что не ответить на этот поцелуй было невозможно. Я с первого дня в этом доме знала, что Тим настойчив, но сейчас он был подавляющ. Или мне снесла голову недавняя истерика? Почему бы иначе я стояла теперь, цепляясь за его рубашку, чтобы не упасть, и самозабвенно целовалась… со своим учеником, с…

– Видит бог, ты сама меня вынудила, – прошептал Тим, отстраняясь и тяжело дыша.

Я ничего не ответила. Потому что не могла. Я стояла посреди подвала и ощущала, как мир вновь наполняется звуками, цветами и запахами. Как бешено стучит сердце в груди, грозя пробить ребра, как саднит сорванное криками горло, как подгибаются ноги, ставшие ватными. Я не могла отпустить рубашку Тима, потому что иначе бы упала, и чувствовала, какая ткань мягкая и что она все еще приятно пахнет порошком, хотя парень проходил в рубахе с самого утра.

Я опустила голову, утыкаясь лбом Тиму в грудь. Он не двигался, лишь слегка поглаживал мою спину. Но так не могло продолжаться долго.

– Тим… – начала я, вскидывая голову.

– Я найду кота, – прервал он, криво улыбаясь и убирая руку с моей талии. – Ты поставь пока чайник, приди немного в себя. Не переживай, главное.

Из-за чего мне нужно было не переживать? Из-за пропажи Фая или из-за поцелуя? Гребаного, чтоб его, поцелуя. От которого подгибаются ноги и пересыхает во рту. Сердце вновь пропустило удар, я сглотнула и отступила на шаг.

– Я тоже поищу, – пробормотала, не в силах отвести взгляда от его лица. Сурового, строгого, серьезного. И чертовски красивого. Хотелось материться. Совсем не по-учительски. Хотя о чем это я? Я переводчица. А учительницы не целуются со своими учениками, не заглядываются на них. У них не перехватывает дыхание, как у меня сейчас, при виде его губ; не подгибаются ноги; не сходит с ума сердце, когда он слегка склоняет голову набок, демонстрируя сильную линию челюсти.

Дерьмовая