– Кир, – подсказал Стас.

– Да, он. Что он употребляет наркотики? – закончила мысль я.

Вероцкий вздохнул, взял со стола чашку и снова прикрыл глаза, поднося ее к губам. Осторожный медленный глоток, словно это не чай, а райский напиток, восстанавливающий силы, жизнь и молодость.

– Употреблял, – наконец, поправил он.

– Что?

– Кир давно уже ничего не употребляет, и наркотики в том числе. Он погиб в той аварии, поплатился за свою зависимость. Впрочем, кто знает, что с ним творится на том свете. – Стас сделал еще один глоток. – Но я не знал. Иногда ты уезжаешь в военное училище, а твой лучший друг за пару лет успевает так измениться, что пытается угробить себя, тебя… и других. Сестра до сих пор психологически не восстановилась, но я рад, что Дериглазов ее не бросает. – Вероцкий пронзил меня взглядом. – Только ему не говори, а то загордится и возьмет наш дом в осаду.

– Я могила, – кивнула в ответ и тут же поняла, как нехорошо высказалась после рассказа об умершем друге. – В смысле…

– Я понял, – кивнул Стас. – И я не лгу. О мертвых либо честно, либо ничего.

Мы продолжили пить чай. Без печенья, без сахара, без слов. Ощущая на языке вкус заварки и откровений. У меня внезапно разболелась голова, обхватив виски обручем и не желая отпускать. Странный, насыщенный и неправильный день. Я нарушила столько правил, едва не стравила Стаса с Тимом. Веду себя как школьница, а не гувернантка. И мне это… нравится?

– В общем, я тогда выпил пару бутылок пива. Назло то ли себе, то ли маме, запихнувшей меня в военку, – продолжил парень, когда мы поднялись. Он взял наши кружки, включил воду, промывая их. – И первое время после аварии был зол на весь мир, включая Тима. Потом отошел, попытался как-то поговорить с ним, но… как видишь, нам легче порознь.

Я подошла к шкафчику, чтобы поставить заварку, а он отвернулся от раковины, оказавшись ко мне вплотную. Резкий, острый взгляд, напряженный, но, странно, он не вызывал во мне эмоций: ни смутного предвкушения, ни жара в щеках, ни биения сердца. Парень подавлял своим присутствием, но мне он был безразличен, тогда как…

– Ну офигеть! – раздалось от двери.

Я резко обернулась, ощущая, как сердце начинает бешено биться.

…Этот человек вызывал эмоции.

Я не успела встать между Тимом, молнией метнувшимся вперед, и Стасом, уже готовым к удару.

21

Тим со Стасом все же помирились. Ну как помирились… Последствие примирения теперь синело-алело на скуле Тима кровавой ссадиной, которую я обрабатывала, а парень шипел каждый раз, когда на нее попадал спирт. После драки они заперлись на кухне, спокойно все обсудили и даже обнялись на прощание. И теперь, вооружившись ватой со спиртом, я пыталась выведать подробности. О чем они разговаривали, Тим частично рассказал, а вот какого черта он кинулся на Стаса с кулаками, говорить отказывался.

– Получается, кризис миновал и вы будете общаться? – вздохнула я, пытаясь удержать голову Тима за подбородок и обработать, наконец, ссадину.

Кожа была рассечена, рана обещала загноиться, если ее не прижечь. Мы сидели у Тима в комнате, вернее, я сидела, а он валялся на кровати, положив голову мне на колени, – сидя он вырывался и даже пытался бороться, а так немного притих.

– Не преувеличивай, мы будем терпеть друг друга и не кидаться больше с кулаками. – Он поморщился и вновь попытался увернуться. – Сестре Вероцкого будет спокойней, а значит, и Димке.

– Угу, а вот это… – я зажала ранку ватой, надеясь, что спирт еще не высох, – на прощание?

Тим зашипел, но я держала крепко, так что его шипение быстро превратилось в тихий стон. Почти скулеж. И жалобный взгляд серых глаз.

– Мне больно, – простонал Тим, когда пытка затянулась.

– Не сахарный, не растаешь, – осадила я. – А драться было не больно? Зачем вообще кинулся?

Тим закатил глаза и замолчал, снова игнорируя этот вопрос. Мне начинало казаться, что ему этого просто хотелось: слишком много адреналина за вечер, нужно было выпустить пар. Выпустил. Браво! Если не заживет до понедельника – и до приезда родителей, – что я им скажу? Мальчик запнулся, упал и врезался (я присмотрелась к рассеченной скуле)… врезался в дерево? Пропахал лицом гравийную дорожку в саду?

– Неважно, – буркнул, наконец, Тим и повторил: – Мне больно. Хватит.

– Неужели? – усмехнулась я, засыпая ссадину стрептоцидом. – Терпи, казак. Скоро закончу. Или предлагаешь бросить все?

Такого ответа я определенно не ожидала:

– Предлагаю поцеловать ссадину, чтобы не болела, – выдохнул он, отворачивая голову.

Не усмехнулся, не съехидничал. Сказал так просто и спокойно, что у меня перехватило дух. Словно невидимая рука сдавила горло, перекрывая доступ кислорода.

Чтоб его!

Я промолчала. Прихлопнула последние крупинки стрептоцида пальцем, чтобы он не сразу осыпался, и опустила руки. Тим не двигался: прикрыв глаза, спокойно лежал, будто спал. Но дыхание у него было резким, а ресницы подрагивали – так не спят, так уходят от ответа. Или ответа ждут.

– Вот и все, – выдавила я, справившись с дыханием. – Готово.

– Угу, – согласился он, а потом чуть повернул голову и приоткрыл глаза, ловя мой взгляд. – Я полежу так еще немного? Я пострадавшая сторона, мне можно, – добавил он с улыбкой.

Пострадавшая. Конечно. От собственного взрывного характера. Я хотела возмутиться и сказать, что нельзя вот так эксплуатировать гувернантку, которую еще недавно хотел выгнать из дома! Но его улыбка была такая теплая… И эти серые глаза.

– Можно, – вздохнула я, поправляя его непослушные темные волосы. Легкие, едва заметные волны, но упрямые, как сам Тим. – Только недолго.

– Угу, – пробормотал он, ловя мои пальцы. – Я понял.

Он понял. Он прекрасно все понял: и то, что Лада не очень хочет терпеть на коленях «большого кота», и то, что зря кинулся на Вероцкого, и… Он вздохнул, упрямо поджимая губы и не выпуская тонкие пальцы Лады. Ему нужен этот момент. Именно этот. Пара минут спокойствия, когда ощущаешь чье-то тепло, когда ласковые пальцы перебирают волосы, а тебе то ли холодно, то ли жарко. Лицо горит, а руки замерзают.

Нужен. Потому что он готов был уничтожить гребаного Стасика не за давнюю