для молодежи Уккермарк рядом с Равенсбрюком 1 мая 1945 года, на следующий день после того, как Гитлер покончил с собой.

Тот ужас, через который прошли эти женщины перед смертью, не поддается описанию. Я могла бы рассказать гораздо больше, но это слишком тяжело. Пожалуйста, прочтите об этом, прочтите о них. Милая Лилиан… Подумать только, ее отец считал, что ее отправляют на более безопасную работу в Англию. Мы вместе начали работать в УСО, казалось, целую вечность назад. Я выжила – в отличие от этих несчастных женщин, к которым испытываю бесконечное уважение.

* * *

Но для меня все пережитое тоже не прошло бесследно, и вскоре это стало очевидно. Внезапные навязчивые воспоминания начались почти сразу по возвращении в Англию и преследовали всю жизнь. Я благодарна судьбе за то, что мне ни разу не пришлось прибегнуть к насилию и я никого не убивала, – я бы не хотела снова и снова переживать эти моменты.

Меня могло зацепить что угодно: запах, плач ребенка, чья-то походка – и в ту же секунду я снова оказывалась во Франции, хотя была полностью в сознании. Иногда кошмары будили меня, и я просыпалась в холодном поту, вся мокрая.

Мне постоянно снилось одно и то же: я слышу чье-то дыхание и должна догнать этого человека, чтобы не дать ему уйти. Я следую за дыханием, но на перекрестке теряю след и не понимаю, куда оно пропало. Меня охватывает паника. Мне бы только узнать, чье оно было, – но вокруг никого, а я должна его остановить. И конечно же, когда я просыпаюсь, заснуть уже невозможно, ведь все продолжится снова. Так всю ночь без сна я думаю только об этом.

Я говорила об этом с психиатром ВВС, и мы решили, что причиной мог стать случай, когда я прервала высадку группы «Джедборо», используя S-Phone. В июне 1945 года в моем досье отметили, что «после краха Германии мисс Латур страдает от сильного нервного напряжения. Недавно ее осмотрел психиатр Министерства авиации, который рекомендовал немедленно демобилизовать ее из WAAF». В сентябре того же года я также стала почетным офицером WAAF, но к тому времени это уже не имело значения, поскольку я оказалась в своей любимой Африке. Меня демобилизовали в июле 1945 года.

Я была рада, что моя служба подошла к концу. Меня расспросили о полевой работе для отчета, и я рассказала все, что нужно было им знать. «Exit-интервью», как это сейчас называют. Было отмечено, что я отправила 135 сообщений и буду награждена за свои заслуги орденом Британской империи. Я попросила, чтобы Катю тоже отметили как моего курьера и помощника, а заодно указала, что мадам Дюран, дочь моих «бабушки и дедушки», также заслуживает признания за свой вклад. В начале войны, в 1940 году, она прятала сбежавших французских заключенных и помогала им добраться до неоккупированной Франции, используя поддельные документы. Когда я была там в 1944-м, она стояла на страже, пока я передавала сообщения, и помогала нам прятать радиостанции и батареи, когда навещала дом своих родителей. Ее мужа подозревали в коллаборационизме, поэтому она рассталась с ним в 1942 году, полностью посвятив себя делу освобождения.

Когда уже в 90 лет я наконец увидела свое досье, я усмехнулась, прочитав один комментарий: «Полагаю, что с Клодом де Бессаком ей было очень неприятно работать». Это было верное предположение.

* * *

Пока я готовилась покинуть Англию в конце 1945 года, я нашла две дорогие моему сердцу вещицы, отложенные когда-то на хранение: красивые красные туфли, купленные в Лондоне перед отъездом, и обезьянью лапку – талисман на удачу от Ньямы Ньоки из Бельгийского Конго. Вместе они выглядели совершенно нелепо.

Мне было трудно представить, что когда-либо я снова надену что-то столь же красивое, как эти туфли. Возможно, снова настанет время, когда все, о чем мне нужно будет думать, – это красивое платье и эти великолепные красные туфли на каблуке, но, похоже, это будет уже другая Пиппа. Тем не менее я взяла их с собой: будущей Пиппе они могли бы пригодиться.

Я покрутила талисман в руке, понюхала его, а затем закрыла глаза и сказала про себя: «Спасибо». Ньяма обещал, что он защитит меня, и так и произошло. Я точно заберу его с собой обратно в Африку.

Вернувшись в Бельгийское Конго, я сначала остановилась у друга детства – грека, который держал там магазин. Я видела, что волнения все еще продолжались, и решила, что будет разумно переехать на равнины Серенгети к тете Аде и дяде Эрику. Их дом казался мне родным, а величие и свобода животных, которые его окружали, наполняли любовью к этому месту. Это меня исцеляло. В своем воображении я могла вернуться туда в любое время – и во время войны мысленно часто это делала. Нередко я пыталась представить, какой будет та, прежняя жизнь. Могу ли я ее вернуть? Оказалось, что могу!

Война была изнурительной. Я так устала от двойных агентов, коллаборационистов, от невозможности кому-либо доверять. И поэтому, вернувшись в Африку, сознательно установила для себя несколько правил. Война закончилась. Думай так, как будто ее не было. Выкинь ее из головы. Вот почему я о ней не говорила. Никогда. Войну нужно было похоронить и забыть, обсуждая лишь с теми, кто был там и действительно понимал, о чем речь.

Я снова связалась с Катей, чтобы узнать, хотят ли они с мужем (она действительно его отыскала) приехать сюда и жить со мной в Африке. Я честно рассказала о надвигающихся беспорядках и потенциальных конфликтах. Ответ Кати был прост: это хорошее предложение, но они с мужем хотели бы остаться в Италии. «С нас хватит. Хватит войны. Я больше не могу». Она закончила свое письмо вопросом, не хочу ли я переехать в Италию. Я не хотела: моим домом была Африка. Мне просто нужно было снова найти семью и более спокойное место для жизни.

Но, прежде чем уехать, мне нужно было навестить еще одного человека – Ньяму Ньоку, колдуна, подарившего мне обезьянью лапку на удачу, когда я в 12 лет впервые покидала Бельгийское Конго. Теперь мне было 24.

Я нашла его там, где и ожидала. Он постарел, на лице прибавилось морщин, но в остальном он не изменился. Ньяма сразу узнал меня: об этом мне сообщили его широкая беззубая улыбка, радостный смех и приветственное движение руки от бедра к голове. Да, я определенно стала выше за это время. Я повзрослела, может быть, стала мудрее и, безусловно, разочаровалась в людях.

Мы коротко поговорили с ним на суахили, прежде чем я достала драгоценный талисман, который он много лет назад подарил взволнованной 12-летней девочке, покидающей единственную страну, которую она знала.