тем местам, что союзники отмечали знаками «разминировано». Но я считала, что этим знакам верить не стоит. Я лично видела, как немцы и французы переставляли их на заминированные поля. Людям никогда нельзя доверять – только животным.

Идти по полю среди коров было приятно. Так безмятежно, так спокойно – как раз то, что было нужно после нашего чудесного спасения. Когда день подходил к концу, я нашла в лесу место для ночлега, и мы обе быстро уснули.

Проснулась я с рассветом, и, когда открыла глаза, в первую очередь стала беспокоиться о том, как Берте спалось после травмирующих событий предыдущего дня. Она не откликнулась на мой первый толчок, поэтому я толкнула ее второй раз, немного сильнее, но вскоре поняла, что что-то не так. Я увидела ее застывшее лицо. Она умерла. У Берты не было явных ран – я проверяла это накануне. Скорее всего, сердце не выдержало шока. Лесная полянка, где мы остановились, казалась мирным местом, достойным стать ее последним пристанищем; только ведь я не знала, что так оно и случится.

Перед уходом я взяла туфли Берты. Мои уже сильно износились и были очень неудобными. Новые туфли оказались чуть великоваты, как и ей самой: она рассказывала, что сняла их с мертвого на обочине. И теперь цикл повторился. Я надеялась, что на мне он закончится и я стану их последним владельцем. Теперь до Парижа наверняка не так уж и далеко.

Я перевернула Берту, чтобы птицы не выклевали ей глаза, и пошла искать дорогу – и группу, к которой могла бы присоединиться.

* * *

Жизнь в дороге со временем становилась все тяжелее. Дни сливались в недели, и единственными константами оставались восход и закат солнца да потребность в воде. Большинство групп шли пешком; иногда встречались лошади и повозки. Кроме нас по дороге шагали только военные, и при встрече мы просто отходили на обочину и ждали, пока они пройдут мимо.

Я не всегда оставалась с одной группой. Иногда, когда все останавливались на ночевку, я шла дальше. Думала, что Катя где-то впереди, и хотела ее догнать. Она использовала тот же пропуск от американцев, что и я, а значит, шла тем же маршрутом, поэтому я надеялась встретить ее где-нибудь по пути. Кроме того, мне хотелось добраться до Парижа как можно быстрее. Ходили слухи, что его освободили (это произошло 25 августа), и я знала: если доберусь туда, то смогу вернуться в Англию. Однако был и другой возможный исход: Катя погибла или попала в плен к немцам – но я старалась об этом не думать.

Еды не было. Фермы пустовали: кто-то ушел, потеряв дом под бомбежкой или оставшись без куска хлеба; другие, опасаясь, что война докатится до них, искали убежища в каком-то воображаемом краю и тоже присоединились к массовому исходу. Третьи были мертвы. Никогда не знаешь заранее, какая судьба постигла хозяев. Мы брали все, что удавалось найти, но, поскольку немцы побывали здесь первыми, чаще всего нам уже не доставалось ничего. Раньше я довольно легко могла найти репу, но теперь и ее почти не осталось. Однажды мы увидели гуся, и трое мужчин из нашей группы сцепились из-за того, кому достанется добыча. В итоге птица вырвалась из рук. Фермеры обычно вырывали несколько перьев, чтобы гуси не улетели, но этот, похоже, какое-то время жил без хозяина и смог подняться в воздух.

Когда долго не ешь, со временем перестаешь чувствовать голод. К тому же поиск пропитания требует времени и энергии, а их и так было мало. Утолить жажду проще – на дне больших канав Нормандии обычно была вода, которая выглядела довольно чистой. Я зачерпывала ее ладонями, пытаясь напиться. Также я всегда высматривала по пути колодцы на фермах, чтобы пополнить запасы, а пару раз даже раздобыла одежду, оставшуюся висеть на импровизированных бельевых веревках. Все, что у меня было, – это одежда на мне и пара изношенных ботинок.

Спала я в основном в лесах (на самом деле практически не спала, хотя и была совершенно измотана). Запас лекарств, который я привезла из Шамженете, помогал мне не заснуть. Я принимала по одной таблетке каждые пару дней. Но все равно было тяжело. Иногда я чувствовала, что иду, наклонившись вниз, словно подбородок тянет меня вперед, а тело нехотя плетется за ним. Сама мысль о долгом, глубоком сне казалась невозможной.

Однажды днем наша группа остановилась отдохнуть, но я под воздействием психостимулятора решила идти дальше и найти другую. В группе всегда было безопаснее, и я знала, что впереди обязательно будет еще одна. И конечно же, через полчаса я заметила людей. Они дрались, поэтому я подождала в стороне, пока все не утихло, не желая вмешиваться. Группа ушла, оставив одного парня лежать на земле. Когда я подошла к нему, я увидела, что его забили насмерть.

Он истекал кровью. Кровь заливала голову, текла изо рта, кожа на лице была частично содрана. Один его глаз выпал из глазницы и болтался на щеке. Позже я довольно часто видела этот глаз во сне. Такое, увидев однажды, уже не развидишь.

Он был одним из тех, о ком предупреждал меня Джайлз. В группе знали, что он переметнулся на другую сторону ради собственной выгоды, и не считали его своим. На нем была французская гражданская одежда, но он не догадался сменить немецкие ботинки на французские туфли – или вовсе обойтись без них. Теперь его обувь досталась кому-то другому. Немецкая кожа была прочной и удобной для длительной ходьбы, но я подумала, что новому владельцу лучше держаться среди знакомых, иначе его могла ждать та же страшная судьба, что и этого парня.

* * *

Когда мы добрались до Фалеза, стояла, наверное, середина сентября. В конце августа здесь произошло крупное сражение, в ходе которого союзники окружили и уничтожили значительную часть немецких войск. Теперь запах этого места разносился повсюду на восемь-десять километров. Чем ближе я подходила, тем сильнее становился смрад. Повсюду были мертвецы. Они были везде – тысячи тел. И мертвые лошади. Мне хотелось плакать, когда я увидела лошадей, но я была настолько измотана (и, вероятно, обезвожена), что, несмотря на колоссальный прилив эмоций, не пролила ни одной слезы. Просто стояла в оцепенении. Лошади лежали, все еще привязанные к своим повозкам, расстрелянные в коридоре смерти. И снова эти бедные животные оказались втянуты в войну, к которой не имели никакого отношения. За последние несколько месяцев я видела много смертей, но именно животные действительно трогали меня сильнее всего. Я ненавидела людей за то, что они сделали.

Нашей группе потребовалось около недели, чтобы пройти через район Фалеза, – как и большая