Он тепло обнял меня и внимательно посмотрел в глаза, чтобы убедиться, что я расслышала его напутствие: «Будь осторожна, Полетт, очень осторожна».

Моей последней остановкой был Ла-Руазьер, где я хотела повидаться с Полем. Он выглядел изможденным. Прощание было быстрым: мы оба понимали, что мне нужно как можно скорее отправляться в путь, пока меня не поймали. Да и в любом случае слова были излишни. Поль всегда прикрывал меня, и трудно было осознавать, что пришлось пережить за последние три месяца. Казалось, прошло гораздо больше времени. Я впервые увидела его 2 мая 1944 года, а прощалась с ним 8 августа. Больше я его никогда не увижу.

* * *

Мы с Катей решили отправиться на север, в район Вира, в сторону Кана. Мы не хотели оказаться в эпицентре конфликта, поэтому поехали туда позже, надеясь связаться с людьми, которые, как мы рассчитывали, могли бы помочь нам выбраться. Сен-Ло и Вир были освобождены американцами, а Кан – британцами. Мы были уверены, что где-то поблизости сможем найти помощь. Затем мы с Катей расстались, решив, что разумнее будет двигаться поодиночке, и зная, что встретимся в какой-то момент на заранее оговоренном маршруте. Она отправилась в путь первой.

Все три города, в которых мы провели столько времени за последние три месяца, теперь лежали в руинах, и видеть их в таком состоянии было тяжело и тревожно. Кан, расположенный на пересечении нескольких автомобильных и железных дорог, был стратегически важным объектом для обеих сторон. Земля к югу от города была более ровная и открытая, чем территория к северу и западу, что привлекало командующих ВВС союзников: здесь можно было разместить больше самолетов. Город оказался ключевой целью еще со Дня Д, когда большая его часть полыхала в огне от бомбардировок союзников, и продолжал оставаться ею впоследствии. Я видела дым со стороны Кана во время своих поездок после высадки союзников в Нормандии и понимала, что ситуация будет лишь ухудшаться, пока одна из сторон не возьмет город полностью под свой контроль. В итоге он был почти стерт с лица земли непрерывными бомбардировками союзников и ожесточенными наземными боями, что привело к огромным потерям среди французских мирных жителей. После битвы от довоенного Кана мало что осталось, а восстановление растянулось на 20 лет.

Вир, расположенный южнее Кана, американцы освободили 7 августа. Мы с Катей думали, что именно здесь у нас будет больше всего шансов получить свои билеты на свободу. Из сообщения Лондона мы знали, что Управление специальных операций предупредило американцев о своих агентах на местах и попросило оказать им любую посильную помощь. У меня были наготове документы, удостоверяющие личность, коды и имена: американцам нужно было связаться с Лондоном, чтобы подтвердить мою личность и выдать необходимый пропуск, с которым мы могли безопасно добраться до Парижа, минуя заминированные дороги.

Дороги вокруг Вира были разбиты танками – растительность уничтожена, ветки обломаны машинами, продиравшимися через ландшафт. Эти острые сучки стали роковыми для одного молодого француза, которого насадили на ветку дерева, словно кусок мяса на вертел. Он был еще жив – едва-едва – и сжимал в руке фотографию. Я хотела просто пройти мимо – в конце концов, что я могла сделать? Ничего. Он просто ждал смерти.

Но потом подумала, что могу подарить ему крупицу надежды. Я наклонилась и прошептала: «Держись, скорая помощь уже близко». Я знала, что это неправда, что он скоро умрет, но он слабо улыбнулся, и я пошла дальше. Я подумала, что не чувствую того волнения, которое, наверное, должна была бы испытывать. Смерть стала слишком привычной.

Затем, через пять минут после того, как я увидела того несчастного парня, я наткнулась на мертвую лошадь – и обнаружила, что рыдаю во весь голос. Я опустилась на колени и обняла ее. Мухи вились над телом, и я отгоняла их, гладя ее по прекрасной шерсти, поправляя гриву. Тело лошади было еще теплым – она умерла совсем недавно. Бедняжка, вероятно, в испуге сбежала с местной фермы и угодила под танк. Она не хотела войны. Она просто жила своей жизнью и не понимала, что происходит вокруг. Это было так странно. Я могла оставаться равнодушной к умирающему человеку; я уже видела их слишком много. Но мертвое животное вызвало во мне бурю эмоций.

Перед тем как войти в Вир, я обратила внимание на разрушенное здание. Мне показалось, что там можно немного отдохнуть, и, что удивительно, мне даже удалось ненадолго заснуть. В те дни я, кажется, никогда не спала глубоко или достаточно долго, но тень под руинами делала это место вполне подходящим для короткого сна. Проснувшись, я увидела, что неподалеку спит немецкий солдат. Его не было рядом, когда я засыпала, и меня охватил ужас от мысли, что я не заметила, как он появился.

Я попыталась нащупать пистолет, но не смогла. Я ничего о нем не знала – ни кто он, ни почему здесь оказался, – но решила, что он не представляет угрозы.

Тихо поднявшись, чтобы уйти, я заметила, что он проснулся. Мы встретились взглядами – это был довольно сюрреалистичный момент, – но он не сделал ничего, что заставило бы меня почувствовать угрозу. Я заметила, как его взгляд упал на чулок с тремя репами внутри, который я держала, а затем он быстро отвел глаза.

– У тебя теперь есть еда, – сказала я.

Он покачал головой.

– Нет, – возразила я, – у тебя есть еда. Я смогу купить еду, когда доберусь до американцев и союзников. А ты нет.

Я отдала ему все, что у меня было, и ушла.

* * *

Как и большинство городов в Нормандии, Вир после бомбардировок лежал в руинах. Американский штаб я нашла буквально по запаху. Соблазнительный аромат привел меня к группе мужчин, готовивших еду для солдат.

Первый, с кем я заговорила, окинул меня взглядом с ног до головы – видимо, из-за моего внешнего вида.

– Да, я ночевала на улице, – сказала я, – и да, американское пончо мы украли – извините.

Разобравшись с этим, я объяснила, зачем пришла:

– Думаю, мне нужно здесь отчитаться. Я должна поговорить с кем-то из отдела разведки.

– Конечно, мэм, – последовал лаконичный ответ.

Я направилась за ним в палатку, где офицер армии США попросил показать документы, а затем отнес их другому офицеру, прежде чем вернуться с неожиданным ответом:

– Нам придется задержать вас, пока мы с этим не разберемся.

Они не смогли подтвердить мою личность. Документы, которые я им предложила, принадлежали 14-летней продавщице мыла из Бельгийского Конго, приехавшей из Парижа, но в Лондоне меня все еще считали «29-летней секретаршей из Лиона». Разница существенная! Я не сообщила Лондону о своей новой легенде, когда Поль ее сменил, и теперь расплачивалась за эту бюрократическую ошибку.