хоть и поздно, сделал мне спринцевание. Слава богу, беременность не подтвердилась, но это было только частью проблемы. Солдаты сильно меня избили. Мне было невыносимо больно: они пытались раздвинуть мне ноги, а я сопротивлялась. Мне определенно нужно было провести несколько дней под профессиональным присмотром Поля, чтобы восстановиться физически. Эмоциональное же исцеление оказалось куда сложнее и требовало гораздо больше времени. Ко всем прочим бедам добавилась еще одна: теперь я чувствовала себя уязвимой и очень боялась оставаться наедине с незнакомыми мужчинами.

14

Время уходить

Как только наступил август, события стали развиваться быстрее. Во время одного из сеансов связи я получила необычно длинное сообщение из Лондона – 20 минут непрерывной записи, тогда как обычно передача занимала не больше пяти. К тому моменту, как я закончила, рука уже отказывалась писать. Позже я выразила свое недовольство: оставаться в эфире так долго, как в тот день, было слишком рискованно.

Расшифровав сообщение, мы получили много информации, которую следовало переварить. Возможно, это был наш последний сеанс связи. Освобождение Парижа было неизбежным, и мне предстояло выбраться отсюда, добраться до столицы, а оттуда меня бы эвакуировали обратно в Англию. Я должна была сообщить союзникам о себе, используя правильные коды и идентификационные данные. Американцам, которые находились поблизости, приказали помочь любому сотруднику УСО, которому нужно покинуть зону боевых действий. Но без пропуска я не могла двинуться с места – его должны были выдать именно они.

Точно так же дела обстояли и с Катей. Казалось, конец уже близок. Нам оставалось только добраться до Парижа.

* * *

Клода с Лиз нигде не было, поэтому мы с Катей были предоставлены сами себе. Мы решили отправиться в Шамженете, расположенную неподалеку: я хотела в последний раз встретиться с Симоной и попрощаться со своими «бабушкой и дедушкой». Еще мне нужно было в Бэ, чтобы увидеться с Полем.

Район, где все они жили, стал ареной опасной игры в возмездие, и ставки были высоки. В первые дни августа Сопротивление ежедневно атаковало немецкие объекты. В ответ немцы убили местного священника и нескольких заложников – теперь это превратилось в обыденность. Немцы также попытались поджечь в Бэ фермерский дом, где жил слепой от рождения мужчина. Перед тем как уйти, они расстреляли его из пулемета. В отместку позже в тот же день в этом районе Сопротивление убило нескольких немцев. Они даже организовали временный лагерь для военнопленных, охраняемый русскими дезертирами под надзором Сопротивления. В результате трагической ошибки Королевские ВВС также разбомбили колонну беженцев, приняв их за немцев. Повсюду царили хаос и смерть.

Машину Поля остановили и обыскали эсэсовцы. Он объяснил, что кровь на рубашке осталась после принятия родов, и даже показал щипцы, которыми пользовался, но ему не поверили. Его уже поставили под прицел, но, к счастью, вмешался немецкий офицер, знавший Поля, и остановил расправу. Он сел в машину с Полем, чтобы проводить его домой, и по дороге спросил на плохом французском, может ли Поль простить его коллег за то, что его чуть не убили. Он объяснил: измученные постоянными террористическими атаками Сопротивления, солдаты порой начинали стрелять без разбора. Выйдя из машины у въезда в Бэ, он оставил Поля, и тот решил не ехать домой, а направился к дому матери. Это было мудрое решение. Там ему сообщили, что его дом окружен: имя Поля выдал эсэсовцам местный пьяница. Полю нужно было немедленно бежать.

Поль провел ночь в ближайшем лесу, а затем пешком добрался до заброшенного фермерского дома своей матери, Ла-Руазьер, на окраине Шамженете. За 48 часов до этого он предусмотрительно отправил туда жену и двоих детей, заметив, что накал насилия с обеих сторон растет. Ла-Руазьер стал убежищем Поля до прихода освободителей и восстановления порядка. Он бросил свою верную машину, поскольку она была слишком хорошо известна, и с тех пор его единственным транспортом стал велосипед.

Именно в такое неспокойное время я приехала, чтобы попрощаться с Симоной. Я передала ей информацию, которую сообщили мне из Лондона. По хаосу, царившему вокруг, мы обе понимали, что ситуация крайне напряженная.

– Мне нужно уехать, – сказала я ей, зная, что она меня поймет, как никто другой.

– Да, тебе пора, – ответила она.

Я надеялась, что с ней все будет хорошо и что они с Жоржем и их маленьким сыном в безопасности и, если надо, пройдут через все предстоящие испытания. Они были отважными патриотами, не раз рисковавшими жизнью ради освобождения, и заслуживали счастья и покоя.

– Спасибо за все, – сказала я. – Ты была для меня очень важным человеком.

Мальчику исполнилось 11 месяцев, и он уже почти ходил.

– Ты пропустишь его первый день рождения, – сказала Симона с теплой улыбкой.

– Да, пропущу, – ответила я. – Но этот счастливчик получит самый лучший подарок – освобожденную Францию.

– И крепкое здоровье, – добавила она. – Ему больше не придется так часто видеть врача.

Мы рассмеялись, и малыш, уловив наше приподнятое настроение, тоже улыбнулся. Он, к счастью, ничего из этого не запомнит.

Когда я попросила Симону вернуть золотую ручку от Бакмастера и золотую пудреницу от Веры, ее ответ меня ошеломил:

– Они у Клода – он сказал, что отвезет их обратно в Англию для тебя.

Это не было похоже на любезность со стороны Клода, но я не хотела обременять Симону своими подозрениями. Она добавила, что один из местных фермерских сыновей был свидетелем ее разговора с Клодом и мог это подтвердить. Я решила, что разберусь с этим в Лондоне. Главное – добраться туда первой. Попрощавшись, я повернулась и оставила Симону с ее маленьким сыном на руках. Совсем как тогда, когда я впервые ее встретила.

Многие фермеры уже покинули эти края, включая моих «бабушку и дедушку»: они бежали на юг, чтобы не попасть под обстрел. Моя радиостанция осталась в их доме, и я воспользовалась ею, чтобы сообщить в Лондон о своем отъезде. Это был необычный сеанс связи, поэтому я отправила сообщение с пометкой «экстренное». В коротком сообщении говорилось, что я покидаю Шамженете: «Расчетное время прибытия в Париж IMI». IMI – это трехбуквенный радиокод, означающий вопросительный знак: я понятия не имела, когда доберусь до Парижа. Я выключила передатчик, не дожидаясь ответа, и собрала запас психостимуляторов, чтобы быть начеку всю дорогу до Парижа. Путь до него и в мирное время был долгим, а в военное казался и вовсе бесконечным.

Когда я вышла из дома, соседний фермер узнал меня и помахал рукой. В отличие от других, он решил остаться. Мы не говорили о том, куда делись мои «бабушка с дедушкой» или какие у меня планы. Кажется, он догадывался, что я задумала, но виду не подал.