Когда всё было кончено, тяжелые окованные телеги, глухо поскрипывая на морозе, подъехали к заднему двору. Заледеневшие, скрюченные тела бандитов Секача, словно мешки с требухой, одно за другим полетели на доски. Их путь лежал к Волге, где в черной, парившей на морозе проруби эти мертвецы должны были навсегда исчезнуть подо льдом. Концы в воду — в самом прямом смысле.

В этот момент от чернеющей стены сарая отделилась массивная тень. Медведь, один из бывших главарей, вовремя смекнувший, на чьей стороне сила, и надевший со своими людьми белые повязки, вышел из своего укрытия. Он остановился в нескольких шагах от телеги, тяжело сглотнув при виде стеклянного взгляда мертвого Секача, чья голова безвольно свешивалась с борта.

— Слушай сюда, Медведь, — из темноты вынырнул урядник Николай, вытирая руки куском чистой ветоши. Голос казака звучал тихо, но от этого металла в нем было не меньше, чем в клинке шашки. — Как прибудет из Петербурга господин Дьячков, чтоб был у него пред светлые очи, как штык. Условиться нужно будет обо всех делах наших скорбных, да порешить, как дальше городу жить. Понял меня?

Медведь перевел взгляд с казака на тяжело дышащих мальчишек. Бывшие беспризорники, лица которых были перемазаны сажей и чужой кровью, деловито и безмолвно замывали снег и собирали оброненные ножи. Глаза у этих парней были страшные. Недетские. Пустые и холодные, как у матерых убийц.

— Как и условились… Буду, — хрипло ответил Медведь, надвигая шапку.

Он сейчас предельно ясно, всем своим бандитским нутром понимал: если он будет хоть на малую толику менее сговорчивым, этим волчатам не составит никакого труда помножить на ноль и его самого, и все остатки его банды. Вчерашние щенки за одну ночь перегрызли горло матерым волкам ярославского дна. И теперь диктовать условия здесь будут только они.

— Вот и добре. Вот и ладушки, — внезапно сменив гнев на милость, по-домашнему миролюбиво пробасил подошедший Петр.

Дядька-наставник окинул взглядом свое уставшее, перепачканное кровью воинство и вдруг всплеснул руками, словно вспомнив о чем-то чрезвычайно важном:

— А нынче всё, робяты! Спать пора, живо! Умыться снегом — и по койкам! Завтра с утреца подъем, тренировка, а потом учеба!

Сюрреализм происходящего зашкаливал. На фоне телег, груженных десятками трупов, и залитого кровью двора, слова казака звучали дико, но мальчишки тут же вытянулись во фрунт.

— Наставники придут из гимназии! — строго причитал Петр, грозя пальцем в темноту. — Будут строго спрашивать задание ентое… как его… домашнее! По арифметике и словесности! Глядите у меня, паршивцы, в грязь лицом уронить нашу школу нельзя! Наши ученики не хуже барских детей будут! Ясно вам⁈

— Так точно, дядька Петр! — нестройным, но твердым хором ответили ночные убийцы, пряча окровавленные клинки в ножны.

Николай, стоявший рядом, только сурово кивал головой, всем своим видом соглашаясь с товарищем. Кровь кровью, война войной, а чистописание и математику по расписанию господина Дьячкова отменять никто не смел. Будущее России должно было быть безжалостным к врагам.

От авторов:

Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.

https://author.today/reader/562719/5331233

Глава 19

Петербург.

1 февраля 1811 года.

Воздух в гостиной стал тяжелым, почти звенящим от повисшего напряжения. В этот момент в центр образовавшегося круга с грацией истинной властительницы шагнула хозяйка салона. Глаза ее азартно блестели в свете канделябров.

— Что, господа, у вас есть друг к другу претензии? Предлагаю здесь и сейчас их решить. Согласитесь ли вы на словесную дуэль? — звонко, с едва скрываемым предвкушением интриги спросила Анна Павловна, обводя нас сияющим взглядом. — А мы, все присутствующие здесь господа и дамы, с вашего позволения выступили бы беспристрастными секундантами.

По толпе прокатился взволнованный, жадный шелест. Светское общество почуяло кровь. Я же на мгновение замер, лихорадочно анализируя ситуацию. Ну ладно я — человек для нее абсолютно чужой, безродный выскочка, и до некоторой поры вообще малоизвестный в этих сверкающих залах. Мной можно пожертвовать ради забавы.

Но за что она так Карамзина? Уже если логически подумать и разложить ее мотивы по полочкам, то я бы предположил, что в моих резких позициях Великая княжна увидела удобный инструмент. Инструмент, который публично критикует творчество и саму научную деятельность, на которых зиждется незыблемый, казалось бы, авторитет Николая Михайловича Карамзина. Ибо ничем другим, кроме тонкой дворцовой интриги, нельзя объяснить то, что она сейчас на посмешище выставляет не только меня, безвестного юнгу в море высокой литературы, но и его — признанного адмирала.

Впрочем, одернул я сам себя, это же как посмотреть на ситуацию! Я, например, был склонен считать, что это, напротив, самый что ни на есть уникальный шанс. Блестящая возможность громко заявить о себе, о своей непримиримой позиции, и вовлечь эту пресыщенную публику в свою собственную орбиту. А там, глядишь, и продажи моих стихов многократно увеличатся!

Мой внутренний голос маркетолога из другого времени ликовал. Это же, наверное, в точности как в будущем: какой-то совершенно неизвестный, провинциальный поэт вдруг волею случая попадает на рейтинговую телевизионную передачу в прайм-тайм, которую смотрят многие и многие тысячи его потенциальных читателей. И такая скандальная реклама может в одночасье сделать из неизвестного писателя невероятно популярного автора.

И что самое характерное в таких делах — не так уж чтобы сильно важно, насколько талантливо и глубоко будут написаны эти стихи или другие произведения, о которых прямо сейчас прозвучит речь во всеуслышание, на такую огромную, влиятельную аудиторию. Главное — чтобы это не было откровенно плохо.

А там уж, если писатель вдруг становится модным, то неумолимо срабатывает стадное явление: когда его книгу просто «нужно» прочитать. Может быть, этот текст читателю бы и не понравился лично, но раз уж он понравился многим авторитетным людям, то нельзя же оставаться в стороне от общества! А то еще, чего доброго, в салонах подумают, что твой собственный недостаток ума сказывается на том, что глубокая и модная книга тобой элементарно не понята.

Размышляя об этом, я хранил ледяное молчание, предоставляя возможность первому согласиться Карамзину. Ведь, по сути, именно от него зависело, готов ли он публично опуститься до спора со мной.

— Несомненно! Я готов! — с холодной, надменной готовностью сказал мой оппонент, слегка вздернув подбородок.

Я мысленно усмехнулся. Да, читал я как-то в своем времени о том, что если бы Карамзин в свое время не нашел себя в писательстве и не стал