знает, может быть, даже и лично отправлюсь в дремучие белорусские леса, чтобы там партизанить и вышибать дух и обозы из наступающих французов. Эта прагматичная мысль грела мне душу куда больше, чем салонные споры.

— Сама система государства не была таковой, как вы её рисуете, — невозмутимо парировал я выпад о Ермаке. — Да, казаки Ермака первыми пришли туда и частично покорили Сибирь, хотя сам Ермак-то и погиб в ходе этого покорения. Но вот удержать эти колоссальные территории получилось только благодаря государственной воле Ивана Грозного и его последователей! Даже несмотря на последовавшую Смуту…

— Будет вам, господа! — звонко, с ноткой нарочитой тревоги воскликнула Анна Павловна.

Я заметил, как она украдкой, но весьма красноречиво посматривает на руки Карамзина. Его кулаки, сжатые до побеления костяшек, уже не просто покраснели, а посинели от напряжения, и казалось, что в порыве бессильной злобы они вот-вот должны были пуститься в ход. Я внутренне усмехнулся: ну да, сунься он ко мне — пришлось бы ответить, и я усадил бы этого салонного драчуна одним коротким ударом. Уж кто-кто, а этот утонченный литератор точно был не боец.

— Шампанского, господа! За столь удивительный и страстный вояж в историю! — распорядилась Анна Павловна, разряжая обстановку.

Лакеи мгновенно разнесли подносы с хрустальными бокалами. Я отпил совсем немного шампанского, лишь для того, чтобы смочить пересохшие от долгой речи губы. А вот Карамзин выпил жадно. Да и судя по тому, как он себя вёл, как тяжело дышал и как багрово покраснело его лицо, горячительным спиртным он изрядно злоупотребил ещё до начала нашей словесной дуэли.

Случилась небольшая пауза. Николай Михайлович всё же немного успокоился, приняв внутрь ещё один бокал этого искристого «лекарства», и теперь изо всех сил старался сохранить лицо. Пришло время его выстрела.

— Я почитал ваши стишки, — наконец произнес он, делая презрительное ударение на последнем слове. — И вот мой вопрос к вам. Зачем вы коверкаете русскую речь? Зачем вы выдумываете какие-либо иные, нелепые слова? Ведь можно, к примеру, слово «порядок» заменить французской «дисциплиной», если это подходит по смыслу. А «площадь» и «плац» — это и вовсе несколько иные категории! До вас в литературе использовались благородные, устоявшиеся слова, а вы их просто выдумываете на ходу. Вы что, считаете, что имеете такое право — для пущей рифмы придумывать одно-другое слово, вообще в природе не существующее?

К этому вопросу я был готов от и до. Как раз в это самое время в обществе только начинал разгораться нешуточный скандал между Карамзиным и адмиралом Шишковым, а также Голенищевым-Кутузовым на предмет того, можно ли прямо сейчас создавать ту самую новую литературную русскую речь. Можно ли придумывать какие-то слова самостоятельно — как это неизменно и гениально делал в моем будущем Александр Сергеевич Пушкин, — чтобы насытить родной язык живыми красками и явно обогатить его, а не просто слепо принимать слова, заимствованные из французского, английского или других иностранных языков, даже не пытаясь ничего изменять.

— Спасибо за вопрос… — я выдержал изящную паузу и с нажимом повторил: — «Спаси Бог». Ведь именно так в нашем народе исторически образовалось слово «спасибо». Наши предки, будучи куда менее образованными, чем присутствующие здесь господа, тем не менее смело формировали эти слова, сливая смыслы воедино. И я решительно не вижу причин, почему мы сегодня не можем точно так же обогатить нашу речь, которая является основой основ нашего государства. Ведь наша культура, наша истинная самобытность кроется исключительно в вере нашей и в нашем языке! Говорящий и мыслящий на русском — это русский. А говорящий на французском — это француз.

— Вы только что назвали практически всё русское дворянство французами! — торжествующе усмехнулся Карамзин, искренне считая, что наконец-то взял меня на крючок и поймал на оскорблении высшего света.

— Отнюдь, — я мягко, но уверенно покачал головой. — Русский человек, русский дворянин, просто несколько более образован, чем другие сословия. Он прекрасно знает французский, иные блестяще знают английский. Я сам, к слову, знаю пять языков, включая русский. И что же из этого следует? Я всё равно общаюсь, пишу и думаю на своём родном языке. И, не берусь судить строго, конечно, но когда русский дворянин постоянно говорит на чужом языке…

В салоне установилась гулкая, осязаемая тишина. Люди попросту не знали, как реагировать на то, что я только что сказал. Ведь в их привычной повседневности безраздельно господствовала французская речь, и лишь только некоторые сухие, официальные слова могли прозвучать под этими сводами на русском. Шельмовать самих себя, вслух признавая мою пугающую правоту, было как-то не принято, хотя я был абсолютно уверен, что кое-что справедливое из моей пространной речи эта блестящая публика для себя взяла.

— Между тем, я с равным удовольствием исполняю песни и на русском, и на французском языках, — я тут же дипломатично перевел тему нашей дуэли, снимая повисшее в воздухе тяжелое напряжение.

Поняв, что тщательно срежиссированный спектакль пошел несколько не по той программе, которую она изначально планировала, в дело немедленно вмешалась сама хозяйка.

— И всё же я властью арбитра предлагаю ничью! Спасибо вам, господа, за столь глубокие познания, — звонко и примирительно объявила Анна Павловна. — Николай Михайлович, мы все с огромным нетерпением ждём выхода в свет ваших исторических трудов. И несомненно, господин Дьячков, мы услышим сегодня ваши чудные песни, о чем вы мне ранее обещались.

Я ей ничего подобного заранее не обещал, но и противиться воле великой княжны, разумеется, не стал.

— Господа, — между тем строго продолжила хозяйка салона, выразительно глядя поочередно то на меня, то на Карамзина, — надеюсь, что этот жаркий спор был для всех познавательным и никак не перельётся во что-то иное. Этим вы меня весьма значительно обидите.

Она более чем прозрачно намекала на абсолютную недопустимость настоящей, свинцовой дуэли после этой салонной перепалки.

— Но я хотела бы заявить сейчас и ещё кое о чём… — Великая княжна вдруг подобралась, черты её лица приняли предельно серьёзное выражение, тем самым мгновенно настраивая расслабленную публику на совсем иную, строгую эмоцию. — Я тоже считаю, что мы живём во время великих потрясений. И потому господин граф — ныне, как я могу вас всех уверить, уже высочайше утверждённый председатель Государственного совета Российской империи, Николай Иванович Салтыков, — предложил создать особый фонд для оказания помощи нашим армии и флоту.

Мне не было обидно. Вот сейчас абсолютно никакой ревности или уязвленной гордости не было, как я ни прислушивался к своим внутренним ощущениям. У меня изящно перехватили мою собственную идею? Ну и пусть! Баба с возу —