Дальше из уст Анны Павловны кратко прозвучала та самая программа, объясняющая, чем именно должен был заниматься этот новоявленный фонд. Прежде всего — это создание полноценной санитарной службы. Взвесив все «за» и «против», на ходу попробовав проанализировать вероятную реакцию чиновничьего общества, я подумал о том, что это даже к лучшему. Влазить с гражданскими инициативами в насквозь неповоротливую интендантскую службу было бы ошибкой — пусть уж лучше сами военные занимаются войной и снабжением войск. А вот создать с нуля санитарную службу, с обученными сёстрами милосердия, с профессиональными врачами, оснастить за счет благотворительного фонда дополнительные полевые лазареты — это то, что несомненно и реально поможет нашей армии сберечь тысячи жизней.

Я сидел в покачивающейся на рессорах карете ни жив ни мертв. Выжатый как лимон, абсолютно опустошённый, я, низко опустив голову, смотрел лишь в одну точку — куда-то на изящный каблучок туфельки моей жены.

Мы ехали сквозь стылую петербургскую ночь и молчали. То, что я выдавал в салоне после дуэли с Карамзиным… Признаться, такой сумасшедшей энергетики от самого себя я не помнил ни из прошлой жизни, ни из этой. Песни лились одна за одной. Бессмертные хиты Шарля Азнавура, Мирей Матье, Джо Дассена, уже известные столичной публике вещи, которые я исполнял ранее, щемящие душу русские романсы. Впервые под сводами дворца прозвучал мой «Соловей»…

По сути, это был мой полноценный сольный концерт. Меня категорически не хотели отпускать, потому как кто бы ни решился взять гитару следом за мной, ни у кого в репертуаре просто не было того волшебства, которое мог исполнить я. Ещё я с жарким надрывом декламировал свои стихи. А потом, окончательно сорвав голос, долго объяснял правила принесенных мной настольных забав. И если с правилами лото люди были всё-таки более-менее знакомы, то вот моя самодельная «Монополия» пришлась двору настолько по вкусу и так живо всех заинтересовала, что Анна Павловна потом долго выспрашивала меня, где же можно заказать ещё такие игровые наборы. Это оказалось вполне себе достойное, захватывающее развлечение для высшего света и прекрасная бескровная замена разорительным карточным играм.

Так что на досуге нужно будет непременно накидать эскизы ещё каких-нибудь похожих настольных игр. Может, домино ещё вспомнить и внедрить, если его в нынешнем времени в России пока нет? По крайней мере, здесь я его ещё ни у кого не видел.

— Ты их всех уделал, — тихо, но с нескрываемым восхищением сказала Настя, когда мы были уже примерно на полпути к нашему доходному дому.

В этот момент мои вязкие, тяжелые мысли крутились только вокруг одного: как бы поскорее добраться до комнаты, скинуть с себя одежду, а уже после замертво рухнуть в теплую постель. Я тяжело вздохнул и, не поднимая головы, глухо ответил:

— Нет, Настенька. Их-то я как раз не уделал. Но зато я сделал сегодня для России столько, что это в самое ближайшее время, думаю, очень сильно нам всем поможет…

Глава 20

В лесах у Бобруйска.

14 августа 1812 года

Подложив под ноющую спину жесткий, пропахший дымом и конским потом тулуп, я со стоном привалился к стене. Сруб был совсем свежий, пахнущий терпкой сосновой смолой. Внутри было куда просторнее и уютнее, чем в наших обычных лесных лежках, а в углу жарко, с уютным потрескиванием, дышала жаром добротная печь.

Что-то резко похолодало и пришлось затопить печь.

Напротив меня, скрестив ноги, сидел Денис Васильевич Давыдов. Невысокий, юркий, по нынешним походным временам весьма исхудавший, с характерными короткими гусарскими усиками. В его густых темных волосах уже явственно серебрилась ранняя проседь, несмотря на то, что Денис был еще очень даже молод. Отрешившись от окружающей грязи и крови, словно живя в каких-то своих, возвышенных фантазиях, он тихо перебирал струны гитары, наигрывая щемящую, тягучую мелодию.

А я просто пытался дремать, проваливаясь в тяжелое забытье.

Ночка у нас выдалась еще та — врагу не пожелаешь. Пришлось уходить от погони, петляя, как затравленным зайцам, продираться сквозь бурелом, уходить по студеным ручьям по пояс в воде, чтобы сбить со следа прусских егерей. Мы кружили до самого рассвета, не рискуя сразу выходить к нашему тайному лагерю.

Прусские егеря, приданные французскому авангарду, оказались ребятами упертыми и клятвенно пообещали своему командованию выследить нас и уничтожить во что бы то ни стало. Правда, пока что выходит с точностью до наоборот: охотники раз за разом становятся дичью.

Шла середина августа. Война, как и в той, другой, известной мне реальности, развивалась примерно по одному и тому же глобальному сценарию, хотя, как мне кажется, дьявол крылся в измененных деталях. Мое вмешательство давало плоды. Например, не произошло кровопролитной битвы под Салтановкой, где в моем прошлом героически насмерть стоял корпус Раевского. И, что самое главное, нам удалось избежать потери немалой части русской артиллерии, которая не была принесена в жертву ради прикрытия отхода основных сил Багратиона на соединение к Смоленску. Пушки мы сохранили.

Русские армии сейчас находились в Смоленске. По донесениям, город спешно превращали в крепость, обнося его свежими рвами, волчьими ямами, шанцами и всем возможным, что могло хоть немного замедлить, обескровить и пустить под откос накатывающуюся махину Бонапарта. Уж не знаю, получится ли у Барклая-де-Толли, командующего армией, удержать город — скорее всего, нет, чуда не случится, — но темп французам мы изрядно сбили, заставив их увязнуть.

— Ваше высокоблагородие! — дверь в избу неожиданно распахнулась, впуская клуб сизого морозного пара и запах прелой листвы. На пороге возник запыхавшийся казак Пётр. — Разрешите доложить господину Дьячкову!

За широкой спиной Петра маячил мой бессменный адъютант и, по совместительству, брат моей жены — Алексей. Не смог я удержать мальчишку. Да и не только его. Тут же был и выпускник ярославской гимназии Егорка, сын Самойлова даже.

Давыдов небрежно, не открывая глаз, махнул рукой. Когда на Дениса накатывало такое меланхолично-возвышенное состояние, поэта лучше было не трогать. В эти редкие минуты затишья он действительно был больше стихотворцем, чем безжалостным партизанским командиром. Сейчас еще, чего доброго, начнёт прямо на коленке писать стихи, а там и до новых песен недалеко.

Пётр быстро шагнул ко мне, наклонился и, обдав меня запахом табака, заговорщицки шепнул на ухо:

— Сергей Фёдорович, прибыла Федора.

Мелодия внезапно оборвалась. Давыдов, обладавший феноменальным слухом, резко ударил ладонью по струнам, гася звук, и поморщился, как от зубной боли.

— Господи, Сергей Фёдорович, да что же вы всё в такой грязи ковыряетесь? — с нескрываемым брезгливым возмущением выкрикнул