Над белорусским трактом стоял стон умирающих гвардейцев, но война в эту самую секунду… закончилась. Не все только знали об этом. Но русская армия их вразумит. Теперь… точно.

От авторов:

https://author.today/work/565001

Ученик великого реставратора — теперь кладбищенский сторож. Случайная находка возвращает ему интерес к жизни. Но в древнем Пскове и в теле настоящего князя!

Эпилог

10 ноября 1816 года, Петербург.

Решение покинуть Ярославль и перебраться в блистательный, но холодный Петербург далось нашему семейству нелегко. Мы искренне прикипели душой к этому городу, обустройство которого отнимало львиную долю времени — как моего, так и Анастасии.

Моя Настя… В этом времени она стала поистине эмансипированной женщиной, умудряясь сочетать несочетаемое: масштабную общественную деятельность и тепло домашнего очага, оставаясь любящей женой и заботливой матерью наших троих детей.

Этот огонь созидания вспыхнул в ней из самой страшной тьмы. Она невероятно тяжело, может и больше моего, пережила потерю нашего первого, самого долгожданного ребенка. Так уж вышло, что в этом веке, где детская смертность была обыденностью, где говорили «Бог дал — Бог взял», нас никто не понял. Никто не мог постичь, почему мы так отчаянно и страшно убивались по ушедшей Катеньке.

Но моя жена переплавила свое горе в спасение других. Настя развернула такую грандиозную деятельность, что теперь в любом крупном селе Ярославской губернии роженицу встречает не деревенская бабка-повитуха с грязными руками и дедовскими заговорами, а выученный, дипломированный специалист. Следом, при моем посильном участии, а также и профессора Мухина, вышли в свет ее научные труды и статьи по педиатрии и воспитанию. В чем я был осведомлен благодаря памяти из будущего, то и отдавал России, вкладывая знания в руки той, кого любил больше жизни.

И вот теперь я стоял на вытяжку в сияющем золотом лепнины зале Зимнего дворца. Во всех чинах и регалиях. На моей груди тяжело поблескивали медали за Отечественную войну Двенадцатого года и за взятие Парижа. Но ни в одной официальной сводке, ни в одном публичном рескрипте, ради сохранения величайшей государственной тайны, не было сказано ни слова о том, за что «на самом деле» я получил свой первый орден и титул барона.

Император Александр I, в свойственной ему манере «лучезарного ангела», предпочел сделать вид, что такое неприглядное, грязное дело, как физическая ликвидация французского узурпатора, не может быть истинной причиной монаршей милости. Слишком уж это коробило его возвышенную, мистическую натуру. Если бы не жесткое заступничество председателя Государственного совета Николая Ивановича Салтыкова — одного из немногих, кто знал всю правду о смерти Бонапарта, — я вполне мог бы оказаться в глубокой опале. Ведь правителям тяжело смотреть в глаза тем, кто сделал за них кровавую работу, спасая их троны.

Но победителей не судят. Особенно тех, кто приносит Империи целые континенты.

— Барон Дьячков. Я вызвал вас на заседание Государственного совета, — голос Императора под сводами зала звучал торжественно и гулко, — дабы высочайше утвердить создание Географического общества Российской Империи с вами во главе его. А также… лично поблагодарить вас за то исключительное радение, с коим вы приняли участие в развитии Русской Америки.

Я учтиво склонил голову, пряча торжествующую улыбку.

Да. Именно так. Всего год назад я неимоверными усилиями, через подставных лиц, используя где-то подкуп, а где-то откровенный шантаж, вложил в руки русского государя ключи от Нового Света. Я плел небылицы, рисовал карты, доказывал до хрипоты. И только теперь, когда с Аляски прибыл первый тяжелый транспорт, а следом потекли ручьи презренного, но такого всемогущего желтого металла, Александр был вынужден признать мою правоту.

Золото. То самое золото, о котором в моем времени снимут сотни фильмов. Только теперь оно принадлежало не Америке, а короне Российской Империи.

А ведь ничего этого не было бы, если бы не тот триумфальный момент, когда русские полки стояли в Париже. Когда Россия, на правах абсолютного гегемона, диктовала свою непререкаемую волю всей Европе. Именно тогда, пользуясь моментом, удалось выкрутить руки слабеющей Испании и заставить их дипломатов уступить часть Калифорнии под «хозяйственные нужды» русских поселенцев.

Я мог только представить, как сейчас в Мадриде, да и в Вашингтоне — хотя Северо-Американские Штаты еще даже не начали свою массовую экспансию на Дикий Запад — кусают локти до крови чиновники и политики. Они отдали земли, спавшие на золотых жилах. Отдали то, что лежало под носом у ленивых испанских грандов.

Слушая бархатный баритон Александра Благословенного, перечисляющего мои новые пожалования, я испытывал не гордыню, а глубокое, спокойное удовлетворение. Я принимал эти награды по праву.

Окидывая мысленным взором пройденный путь, я понимал главное: я сделал для России практически всё, что было в человеческих силах. Ход временной реки непоправимо изменен. Угроза с Запада сломана, границы Империи перешагнули океан, а экономика получила инъекцию колоссального богатства.

Впереди ждала новая эпоха. Век пара, угля и шестеренок.

Теперь мне предстояла последняя, быть может, самая сложная битва. Я должен был убедить этих людей в напудренных париках начать строительство первых стальных магистралей. И пусть моих технических знаний из прошлой жизни не хватит, чтобы самому спроектировать паровоз, но я знал главное — «куда» нужно прокладывать рельсы.

Эту Империю, раскинувшуюся от Варшавы до залива Сан-Франциско, нужно было скрепить железными артериями. И ради этого стоило жить дальше.

— … А что до обеспечения ваших проектов, барон, то казна открыта, — голос Императора вернул меня к реальности. — Насколько же известно, вы и без того человек состоятельный, алюминий умеете создавать. Еще и акции Русской Американской Компании приобрели вовремя.

Государь словно бы меня изобличал во лжи. Но это его манера говорить. С кем выгодно особо, он пушистый, а я для многих выскочка. Да еще и богат, вон, три торгово-военных корабля строятся для моей компании. Это они еще не знают, что я прикупил во Франции два фрегата.

Так что казенных деньгах я нуждался меньше всего. Денег у нас было с избытком. Невероятным, пугающим избытком. Мой верный соратник, богатейший купец Пастухов, сумел совершить экономическое чудо: он монополизировал производство алюминия.

Этого неизвестного миру «серебра из глины», которое сейчас, благодаря нашим тайным технологиям, ценилось выше чистейшего золота. Я едва сдержал усмешку, вспомнив, как на недавнем дипломатическом приеме спесивые английские и французские послы щеголяли мундирами с алюминиевыми пуговицами, наивно полагая, что демонстрируют нам свое баснословное богатство. Они даже не догадывались, что платят за эти пуговицы нашими же пушками и фрегатами.

— И еще одно, — Александр I подался вперед, его взгляд стал по-настоящему теплым… лицемер. —