легко и обыденно Багратион принял мое предположение о неизбежной войне с Наполеоном. Как мне кажется, в высших армейских кругах всё же знают, или, по крайней мере, обоснованно подозревают, куда больше, чем это просачивается в светские салоны.

Впрочем, даже здесь, на приеме, не участвуя в большинстве разговоров, а лишь проходя мимо стаек общающихся сановников и военных, мне стало абсолютно понятно: грядущая война с Бонапартом столь активно обсуждаема, что давно не является какой-либо тайной для столичного бомонда. В отличие от того же сонного Ярославля, где об этом говорили разве что шепотом.

Вот только беда была в другом. Эти разряженные люди с бокалами шампанского почему-то были свято уверены, что война станет лишь легкой, почти увеселительной прогулкой. Дескать, если уж вторгнется этот дерзкий корсиканец в наши священные пределы, то мы же обязательно разгромим его прямо там, в первых же пограничных сражениях, и погоним обратно до самого Парижа! Шапками закидаем! Ну и под покровительством Пресвятой Богородицы — защитницы России.

Что-то мне это до боли напоминало. Что-то очень похожее, катастрофически знакомое было — или еще только должно быть — в далеком будущем. «Малой кровью, на чужой территории»… Опасное, смертельно опасное это дело, когда целая империя фатально недооценивает врага и не готовится к войне настолько интенсивно, методично и серьезно, как это жизненно необходимо делать.

— Господа! — звонкий женский голос, в своей звенящей, почти металлической строгости не терпевший возражений, внезапно прозвучал ровно посередине бального зала роскошного загородного особняка.

В самый центр огромной парадной комнаты, которую с полным правом можно было назвать настоящим бальным залом, величественно вышла хозяйка. Рядом с ней, вытянувшись во фрунт, замер ливрейный лакей, неустанно покачивавший изящным серебряным колокольчиком. Впрочем, этот перезвон был излишним: всеобщее, абсолютное внимание публики было гарантировано уже одним только решительным выходом великой княжны в центр зала.

Сотни голосов, шепотков и смешков тут же разом стихли, словно по взмаху дирижерской палочки. Тишина стала абсолютной, лишь где-то тихонько звякнул хрусталь. Следом за великой княжной вышел и Николай Михайлович Карамзин.

У меня вновь предательски выступила испарина. Я поспешно гнал от себя все крамольные мысли и минутное малодушие, заставляя спину выпрямиться. Я понял: время пришло. Настала пора для того, ради чего, собственно, и затевалась главная — или, по крайней мере, самая важная для меня — часть сегодняшнего вечера.

Взгляд историографа нашел меня в толпе. Брезгливый, бесконечно надменный взгляд. Карамзин поморщился, словно бы он, изысканный интеллектуал, внезапно оказался по колено в грязи на годами не убиравшейся свиноферме.

Для чего великая княжна вывела своего идейного фаворита на всеобщее обозрение? Чтобы он прилюдно размазал меня, выскочку из провинции, в словесной баталии? Чтобы устроить показательную публичную порку? Или у нее был какой-то другой, более изощренный план?

Тяжелые размышления прервал звонкий, требовательный звук.

— Господа! Дамы! Прошу минуточку вашего внимания!

Светские беседы мгновенно смолкли. Шелест вееров прекратился. Сотни глаз устремились на сестру императора.

— Господа, я безмерно рада приветствовать всех вас здесь сегодня, — голос Анны Павловны, усиленный превосходной акустикой зала, звучал кристально чисто и властно. — Но прежде чем мы перейдем к приятным беседам, я хотела бы сказать вот о чем…

Она сделала крошечную паузу и медленно, словно беря на прицел, посмотрела прямо в мою сторону. Толпа между нами инстинктивно подалась назад, образуя живой коридор.

— Дерзость… — великая княжна произнесла это слово с особым вкусом, пробуя его на язык. — Порок ли это, господа? Или же нечто иное, редкое качество, которое должно поощряться в нашем обществе? Как вы считаете: если кто-то открыто бросает кому-то вызов, то он, наверное, должен отвечать за свои слова? Должен делом доказывать, что имеет право так поступать? А если… если подобных веских доказательств не окажется? То разве достоин такой человек вообще быть принятым в приличном обществе?

Все молчали.

— Господин Дьячков, будьте так любезны выйти к нам, — сказала, нет, потребовала Анна Павловна.

Я, уже полностью взявший себя в руки, степенно вышел.

— Господа! — голос Анны Павловны разнесся под сводами, отражаясь от хрустальных люстр. Глаза ее хищно блестели в предвкушении грандиозного скандала. — Я предлагаю примириться! Но, воля ваша, господа, однако же вам нужно наконец-то поговорить открыто. Иначе тот жаркий философский спор, который сложился по лету прошлого года, так и останется неразрешенным, бросая тень на наше благородное общество.

Она сделала приглашающий жест рукой в мою сторону. Сотни глаз мгновенно скрестились на мне.

Возможно, в чем-то она была и права. Но как же мне сейчас не хотелось быть тем самым бойцом на арене, той забавной марионеткой, которую только что дёрнули за ниточки и призвали на потеху пресыщенной публике! Делать то, что, может быть, и нужно было сделать, но что я предпочел бы действовать по собственной воле, в тиши кабинета, а не под прицелом лорнетов.

Твою дивизию…

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, тут же сменившийся горячей волной адреналина. Вот так. Прямо с ходу, при всем цвете петербургского дворянства, эта невероятная женщина приперла меня к стенке и элегантно предложила ответить на философский вопрос, который в этом времени еще даже не был сформулирован. Вопрос, который великий русский писатель Достоевский задаст миру только через полвека.

«Тварь ли я дрожащая или право имею?»

Я чуть вздернул подбородок, глядя прямо в глаза Анны Павловны.

Я право имею! И сегодня, на глазах у всей этой разряженной, надменной своры, мне придется это доказать. Что ж, ваше императорское высочество. Я готов.

Сейчас мы покажем всем этим великосветским товарищам, что такое стары, прожженный партийный работник на идеологическом диспуте.

* * *

1 февраля 1811 года, Яровславль.

Зимняя ночь опустилась на Ярославль глухим, непроницаемым пологом. Мороз крепчал с каждым часом, вымораживая влагу из воздуха и заставляя снег под ногами недовольно и громко поскрипывать при каждом неосторожном шаге.

Секач, ставший главарем ударной бандитской группы, кутаясь в поношенный, но все еще добротный медвежий тулуп, еще раз критическим взглядом осмотрел свое воинство, выстроившееся в кривом проулке за купеческими складами.

Да, далеко не все из этих оборванцев, переминающихся с ноги на ногу от холода, могли бы условно называться бойцами. Кто-то был хил, кто-то стар, кто-то откровенно труслив. Но на кучку сопливых недорослей и таких хватит за глаза, чтобы показательно поставить их на место и залить кровью этот внезапный бунт.

— Секач… Я знаю, что Иваны дали добро на такое дело, — хмуро буркнул стоявший рядом Медведь, здоровенный детина с рассеченной губой. — Но не слишком ли мы берем на себя? Чего ж до