чем со стариком, — губы Салтыкова тронула сухая протокольная улыбка. — Но, если вы не забыли, у нас есть одно дело, о котором сегодня следовало бы заявить. Не желаете ли уделить минуту и обсудить кое-что?

Сказав это, Салтыков бросил на меня быстрый взгляд. Если в нем и не было открытой ненависти, то тяжелый упрек читался предельно ясно. Похоже, злоупотреблять просьбами к человеку, который без пяти минут Председатель Государственного совета Российской империи, мне больше не стоит. В высшем свете есть лишь один верный способ навсегда потерять расположение такого вельможи — начать использовать его как лакея для знакомств.

Профану со стороны могло показаться: подумаешь, какая мелочь — подвести одного человека к другому! Ничего ведь не стоит. Но в этих залах подобные просьбы ценились на вес чистого золота. За право быть просто представленным нужному лицу здесь платили огромные взятки, вымаливали это право годами, плели сложнейшие интриги. И я только что сжег огромную часть своего социального капитала.

Багратион медленно повернулся в нашу сторону. Его смуглое лицо с выдающимся орлиным носом выражало крайнюю степень досады от того, что его оторвали от прелестной собеседницы. Он посмотрел на меня так, словно я был пустым местом.

— Ваше сиятельство, не будет ли вам угодно перекинуться со мной парой слов касательно вооружения егерей? — шагнув вперед, твердо сказал я.

Багратион вздернул подбородок, глядя куда-то поверх моей головы. Его черные, жгучие глаза скользили по залу, словно он высматривал бродящих поблизости лакеев с подносами, уставленными бокалами шампанского, напрочь игнорируя мое существование.

— А? Вы это мне? — наконец бросил он с легким кавказским акцентом, всем своим видом демонстрируя пренебрежение. — Прошу простить, сударь, но мы не представлены. Граф поспешно увел Анну Павловну, не представил вас.

Он замолчал, явно ожидая, что лебезить и расшаркиваться буду я.

Ну ладно, это не сложно. Гордость — плохой помощник, когда на кону стоят жизни тысяч солдат.

— Честь имею представиться. Сергей Федорович Дьячков, — я выдержал паузу и склонил голову ровно настолько, насколько требовали приличия, не переходя в лакейский полупоклон.

В конце концов, он — князь и прославленный генерал, а я — лишь дворянин, мы не знакомы, и я явно не принадлежу к высшей наследственной элите империи. Поведи я себя сейчас хоть на гран более высокомерно или дерзко, вряд ли бы со мной вообще кто-нибудь в этом зале заговорил до конца моих дней. И уж тем более Петр Иванович. По крутому излому его бровей и упрямо сжатым губам было сразу видно: характер у этого русского генерала — сущий кремень, о который очень легко разбить лоб.

— Я буду предельно краток, князь, — начал я, понизив голос так, чтобы нас не услышали посторонние. — Если вам интересно узнать, как ваши стрелки смогут в буквальном смысле выкашивать целые французские полки еще на подходе, начиная прицельный обстрел с расстояния в шестьсот шагов… И какие именно, весьма недорогие преобразования при этом нужно будет сделать в уже имеющихся армейских штуцерах… Я к вашим услугам.

Слова сработали как спусковой крючок. Багратион, до этого момента смотревший на меня с откровенной скукой, вдруг подобрался. Весь его вальяжный салонный вид мгновенно улетучился.

— Что вы такое говорите, сударь? — Петр Иванович резко повернулся ко мне всем корпусом. — И не хочу обижать вас, но это вздор… Шестьсот шагов! Или это не о ружьях речь, а об артиллерии?

Всё-таки военная тема для этого человека была первостепенной. Она затмевала и светские развлечения, и интриги, и даже этот, как мне теперь казалось, сугубо платонический союз с Анной Павловной. Глядя на тонкий профиль великой княжны, я откровенно не верил, что эта женщина, руководствующаяся исключительно холодным, сухим разумом, способна позволить себе бурный роман. Скорее, она искусно играла на чувствах пылкого кавказца в своих политических интересах.

— Речь об нарезном оружии, господин генерал, — сказал я, топя свое раздражение.

— Любой хороший штуцер, милостивый государь, способен выпустить пулю на пятьсот шагов и дальше. И убить на таком расстоянии тоже может, — снисходительно усмехнулся Багратион. Его тон был таким, словно он втолковывал несмышленому кадету прописные истины. — Весь вопрос в том, как на такой дистанции в супостата «попасть». И как быстро солдат сможет вогнать вторую пулю в ствол, пока его не подняли на штыки.

— А я говорю вам не только про баллистику, князь. Я говорю про идеальную обтюрацию пули, возможности ее преодоления сопротивления воздуха, и, как следствие, про высочайшую скорость заряжания штуцера, — не смутившись, абсолютно деловито и спокойно ответил я, глядя прямо в его черные, как угли, глаза. — У меня есть практическое решение всех этих задач. И если вы проявите интерес, то, полагаю, к началу неизбежной кампании против Наполеона в следующем году, вы сможете перевооружить до пяти рот егерских полков, шефом которых изволите являться.

Багратион смерил меня тяжелым, изучающим взглядом.

— Вы оружейник? — недоверчиво прищурился он. — Насколько Ее Высочество изволила мне сообщить давеча, вы — учитель. Наставник. Поэт, песни поете… И находитесь вы здесь явно не для того, чтобы попусту обнадёживать генерала и обещать то, чего в природе быть не может.

Я молча выдержал его взгляд. В эту секунду для меня стало очевидным еще одно качество прославленного полководца. Он был истинным романтиком войны. Смелый, безрассудно отважный, из той породы полководцев, кто искренне верит в божественное провидение на поле боя, в солдатскую удачу и судьбу. Он не был строгим, расчетливым прагматиком вроде Барклая-де-Толли, который подходил к войне с сугубо арифметической стороны и работал на долгосрочный, методичный результат. Багратиону нравились победы сумасшедшие, с надрывом, с преодолением невозможного. Сиюминутная, слепящая слава штыковой атаки была ему ближе, чем скучные графики снабжения. Он воевал на кураже.

— Четыре прицельных выстрела из штуцера в минуту, князь, — чеканя каждое слово, выпалил я. — И уверенное поражение грудной мишени на немыслимой для гладкоствольных ружей дистанции. Нужны лишь толковые солдаты и несколько недель пристального обучения. У себя в Ярославле я обучил стрелять из таких модернизированных штуцеров моими новыми пулями даже малолетних недорослей.

Я ожидал, что сейчас Багратион небрежно махнет рукой и скажет что-то вроде: «Ну, так несите сюда ваши пули, посмотрим». И вот к такому повороту я не был готов совершенно.

Мне нужно было как-то объяснить Петру Ивановичу, насколько критически важно сохранить в строжайшей тайне саму конструкцию конусной пули с расширяющейся свинцовой юбкой. Иначе весь мой план пойдет прахом.

Я скользнул взглядом по разряженной толпе гостей. Уверен, что прямо сейчас, в этих самых сверкающих залах, французские агенты вовсю рыскают, слушают, оценивают степень боеготовности русских