пожалуйста. В этих документах я подробно выстроил всю структуру того, что именно может созидать этот благотворительный фонд, и в чем конкретно будет заключаться ваше высокое попечительство.

Салтыков выслушал меня молча и лишь холодно, как мне показалось, без малейшего энтузиазма кивнул. По его осунувшемуся лицу было отлично видно: старый царедворец несколько тяготится своей новой ролью. Ему совершенно не хотелось лишний раз раздражать сестру императора и просить великую княжну о чем бы то ни было ради безродного выскочки. Но дело было сделано, мосты сожжены, и он уже имел с ней предварительный разговор. А теперь обществу требовалась конкретика. Требовалось громкое, официальное объявление о создании Всероссийского фонда.

Я же, в свою очередь, был морально готов передать этому фонду все свои оставшиеся сбережения. Особого стеснения в средствах на том уровне, на котором я находился сейчас, я не испытывал. Своих ярославских подопечных — тех самых сирот-подростков, которых уже смело можно было назвать полноценными взрослыми людьми, пусть и изрядно молодыми, — я прокормить смогу в любом случае.

Да они, по правде говоря, уже и сами начали зарабатывать. В мастерских вовсю точили придуманных мной матрешек и расписных неваляшек — ванек-встанек, расходившихся как горячие пирожки. Ребята постарше бойко работали половыми в нашем трактире «На заставе», который изрядно разросся и пользовался теперь в Ярославле исключительной, непререкаемой популярностью. Не без моего участия. Новые блюда приходились ко вкусу ярославской публике.

Мне для личных нужд оставалось только прикупить еще немного оружия да бесперебойно оплачивать тяжелую работу мастеровых, которых скрытно собрал у себя в поместье полковник Ловишников. Эти люди должны были в больших количествах отливать те самые новаторские конусные пули, чтобы нам потом, когда грянет настоящая война, не пришлось заниматься кустарными слесарными работами прямо в полевых условиях. А в том, что война грянет, я не сомневался ни на секунду.

Чета Салтыковых не уделила нам много внимания. К ним многие подходили, они сами тяготились будь с кем разговаривать более пяти минут. Тем более, что этого времени как раз и хватало, чтобы новые собеседники, заискивающе, успели воздать хвалу Богу за спасение Натальи Владимировны.

— Не боги горшки обжигают. Меня спас господин Дьячков, — неизменно говорила старушка, оказавшаяся более легкая на демонстрацию благодарности за свое спасение.

— Что вы говорите! — неизменно восхищались люди. — Тот самый, кому предстоит выдержать словесную дуэль с Карамзиным?

Дуэль? Это хорошо, что я подслушал. Или не хорошо? Вот теперь приходится предпринимать немало усилий, чтобы заставить себя не волноваться.

Я тщетно старался перехватить Карамзина, чтобы раз и навсегда решить с ним наши основные вопросы. Не хотел большой публичности в споре с ним. Но хитрая лиса Анна Павловна, уже успевшая набить руку и превратившаяся во вполне опытного режиссера-постановщика светских мероприятий, виртуозно оттягивала наше с Николаем Михайловичем общение на «чуть попозже».

И ведь у нее всё получалось идеально! То ли она так ловко тасовала гостей, то ли сам Карамзин старательно избегал встречаться со мной взглядом и растворялся в толпе при моем приближении.

Но он же должен понимать, что наш разговор неизбежен.

В какой-то момент мне осточертело играть в эти салонные кошки-мышки. Я резко прекратил свою гонку за историографом и огляделся. В зале присутствовали люди, упустить шанс на общение с которыми было бы просто преступлением. Особенно сейчас, когда в воздухе уже явственно пахло порохом грядущей войны с Бонапартом.

Я решительно направился к графу Николаю Ивановичу Салтыкову. Мне пришлось выждать некоторое время в стороне, делая вид, что я увлечен разглядыванием лепнины на потолке, пока старый интриган завершит свои очередные кулуарные переговоры. Наконец, я словил его на пути к другой группе сановников.

— Ваше сиятельство, — негромко, но твердо обратился я, почтительно склонив голову. — А будет ли у вас возможность представить меня князю Петру Ивановичу Багратиону?

Да, можно и самому подойти. Таковы здешние правила. Вот только насколько вообще будет этот вспыльчивый грузин готов меня слушать? Уверен, что лишь одарит какой общей фразой, из которой легко складывался бы смысл «идите в опу, не до вас». И совсем другое дело, когда меня представит граф. Тут послать не выйдет и Багратиону.

Салтыков остановился. Его блеклые, но все еще цепкие глаза ощупали меня с ног до головы.

— Вы опять хотите подойти, но уже к нему, со своим фондом? — достаточно холодно, почти брезгливо ответил Николай Иванович, едва заметно опершись на трость. — Я же вам ясно сказал, сударь: уже всё договорено. Ваши на том переживания и хлопоты, по крайней мере здесь, в Петербурге, заканчиваются. Не испытывайте мое терпение.

— Дело не в фонде, Николай Иванович. У меня есть проект совершенно нового оружия. Такого, которое гарантированно заинтересует Багратиона, ведь его главная страсть и попечение — это егерские полки, — понизив голос, быстро проговорил я.

Салтыков смерил меня тяжелым взглядом из-под кустистых седых бровей. В его глазах читалось явное раздражение моей назойливостью.

— Ну что ж… Вы сами напросились, — процедил он, и в его старческом голосе проскользнула откровенная угроза. — Идемте.

Что же это за личность такая — князь Петр Иванович Багратион? Один из ярчайших учеников великого Суворова, любимец солдат, «бог рати он». Легенда во плоти.

Мы приближались к нише у огромного окна, где стоял князь. Облаченный в темно-зеленый генеральский мундир с тяжелыми золотыми эполетами, с орденской лентой через плечо, Багратион нависал над Анной Павловной. Рядом с этим прокопченным порохом кавказским орлом, распушившим свои черные перья, великая княжна казалась особенно хрупкой, нежной и беззащитной девушкой, растерявшей всю свою светскую ауру и властный, «тигриный» взгляд хозяйки салона — воробышек. У них тут явно крутились свои изящные великосветские амуры — князь что-то негромко говорил, а Анна Павловна, очаровательно краснея, обмахивалась веером.

Я прекрасно понимал: если мы сейчас прервем их воркование, Багратион вряд ли воспылает ко мне благосклонностью. Скорее, наоборот — испепелит взглядом. Но альтернатива была еще хуже: пробродить по паркету целый вечер в бесцельных попытках сделать хоть что-то для спасения Отечества, и уйти не солоно хлебавши. Я даже не представлял, когда еще мне выпадет такой шанс — поймать Багратиона, Барклая-де-Толли или кого-то еще из высших военачальников, реально решающих судьбу русской армии.

— Ваше Императорское Высочество… Князь… — голос Салтыкова прозвучал сухо и скрипуче, разрезая их интимную беседу.

Салтыков, в силу своего колоссального придворного веса, и не подумал поклониться Багратиону. Зато сам Петр Иванович, мгновенно прервав разговор, отвесил старому сановнику уважительный, хотя и резкий армейский поклон.

— Ваше Высочество, я прекрасно понимаю, что с этим доблестным рыцарем вам беседовать куда как более интересно,