войск и настроение элит. Наполеон Бонапарт был не только гениальным стратегом на поле боя — он ничуть не гнушался тайной войны, опередив свое время. Масштабная шпионская сеть, ставшая обычным делом для Европы лишь спустя десятилетия, работала на корсиканца уже сейчас.

Впрочем, справедливости ради, в этом отношении у Российской империи как раз-таки всё было очень неплохо. Насколько я помнил из истории, прямо сейчас в Париже блестяще действуют как минимум два русских резидента — тот же Чернышев, которые исправно передают в Петербург ценнейшие сведения. По крайней мере, те сведения, которые хитроумный министр полиции Фуше или сам Наполеон считают нужным им «скормить».

В памяти всплыла еще какая-то мутная история с Талейраном. Этот хромой дьявол от дипломатии умудрялся шпионить одновременно и в пользу России, и в пользу Англии, да и вообще всех, кто был готов платить звонкой монетой, предавая Францию. И, судя по историческим хроникам, прикрывал он свое банальное сребролюбие высокими идеями о «послевоенном устройстве Европы» и желанием сохранить Францию от полного уничтожения безумцем Бонапартом.

— Вы хоть сами понимаете, как это выглядит, сударь? — голос Багратиона вырвал меня из размышлений о геополитике. — Вы подходите ко мне, человек, которого я вижу впервые в жизни… И заявляете, что у вас в кармане есть нечто, чего нет на вооружении ни в одной, даже самой передовой европейской армии…

Он замолчал, отвлекшись на звонкий, серебристый смех великой княжны Анны Павловны, донесшийся от соседней группы кавалергардов. Этот смех резко контрастировал с нашим суровым разговором.

— Именно поэтому я ничего не принес с собой сюда, в столицу, — твердо ответил я, делая полшага ближе к генералу. — Пришлите ко мне в Ярославль надежного, проверенного в боях человека. Такого офицера, который уж точно никак не может быть связан с разведкой Франции или салонными болтунами. Я всё ему покажу на полигоне. Отставной казачий полковник Лавишников, к слову, тоже поначалу относился к моей идее с превеликим пренебрежением. Ровно до тех пор, пока она не была воплощена в металле и свинце на стрельбище. После этого он загорелся идеей вооружить подобными винтовками — так мы прозвали модернизированные штуцеры — вообще всю русскую армию. Вот только для нашей неповоротливой промышленности это пока, увы, невозможно. А вот вооружить ваших егерей, часть из низ, пусть и три-четыре сотни — вполне реально. Выбор за вами, князь… Четыре сотни сраженных врагов на расстоянии, когда можно бить безнаказанно. Это очень много.

— Вы никак монах Авель? — Багратион ехидно изогнул бровь, и в его голосе прорезались нотки откровенной издевки. — Это он у нас вроде бы как промышлял описанием грядущего. Полноте, сударь! Разве дано кому-либо из смертных знать наверняка о том, что будет? Война! Нынче я в отпуске, через неделю к туркам еду… Вот война. Пока нам хватит.

— Так думает и Наполеон. Потому и ударит неожиданно. Ну а если сюрпризов для французов не станет, то тяжко придется. Победим супостата, как есть победи, но цена… — сказал я.

Генерал сделал короткую паузу, словно взвешивая мои слова, и его тон вдруг неуловимо изменился, став жестче и суше.

— Впрочем, то, что вы так уверенно заявляете о скорой войне с Бонапартом… Я, признаться, и сам был бы не против встретиться с ним еще раз в чистом поле. Ох, как не против! Доказать этому корсиканскому выскочке и узурпатору, насколько же он всё-таки не прав, сунувшись в наши дела. На этих ли патриотических чувствах вы изволите играть, господин Дьячков?

— Я ни на чем не играю, ваше сиятельство, только что на гитаре, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы пришлите своего человека. Обещаю, разочарованы вы не будете. Клянусь своей дворянской честью. И даже, если позволите, поклянусь самым святым, что у меня есть — моей безграничной любовью к нашему Отечеству.

Багратион смотрел на меня обличительно, словно пытаясь прожечь взглядом насквозь и найти второе дно в моих словах. Его тяжелая челюсть упрямо выдвинулась вперед.

— В Ярославль, значит? — протянул он задумчиво, после чего резко кивнул. — Извольте. Я пришлю такого человека. Недели через две ждите гостя. Вот только запомните одну вещь, сударь… Если окажется, что вы хоть в чем-то мне солгали, или решили потешить свое тщеславие за счет моего времени… Клянусь Богом, тот недавний скандал с личным историографом Его Императорского Величества Николаем Михайловичем Карамзиным покажется вам сущим пустяком, детской шалостью! Вы даже представить себе не можете, насколько изобретательно я могу испортить вам жизнь.

Прозвучала недвусмысленная угроза. И, видит бог, я хотел бы ответить на нее так же жестко, осадить этого сановного вояку, но вовремя прикусил язык. Я прекрасно понимал, насколько дьявольски вспыльчив и злопамятен может быть князь Багратион. Пришлось скрипнуть зубами, проглотить обиду и промолчать, не отвечая этому заносчивому, резкому, хотя, несомненно, бесконечно талантливому — а может быть, и гениальному — полководцу. Так было лучше всего для дела.

Конечно, я отдавал себе отчет, что вряд ли получится за оставшиеся до вторжения полтора года вооружить моими «винтовками» хотя бы один полк целиком. Наша неповоротливая промышленность просто не потянет такой заказ. Но если их будет хотя бы три или четыре сотни стволов на передовой… Это уже серьезнейшее подспорье. Мои обученные стрелки смогут выбить не меньше тысячи французских солдат и офицеров еще до того, как те вообще подойдут на расстояние уверенной ружейной стрельбы. Тем более, что по нынешним временам войска передвигаются плотными, как лес, колоннами. Для людей, владеющих нарезным дальнобойным оружием, сомкнутый строй врага — это просто идеальная, не промажешь, цель.

Неужели получилось и на главные события повлиять? Дай-то Бог. Ну и тульские оружейники, с уральцами за пару, которые обещали, будь звонкая монета, продать еще винтовок. Не много, счет идет на десятки, если не на единицы, но все же и это немало, чтобы пустить кровь врагу.

Глава 18

1 февраля 1811 года, Петербург.

От напряжения на моем лбу выступила крупная испарина. Стоявшая рядом Анастасия, до этого момента тихо и незаметно присутствовавшая при нашем жестком мужском разговоре, мгновенно это заметила. Она чуть отвернулась, закрывая меня от любопытных глаз порхающих мимо фрейлин, и заботливо промокнула мой лоб своим кружевным платочком, пахнущим лавандой.

— Ты о многом мне не рассказываешь, муж мой, — с легким, едва уловимым упреком шепнула она мне на ухо.

— Берегу твое душевное состояние, душа моя, — так же тихо, почти одними губами, ответил я, нежно коснувшись ее руки.

А сам про себя подумал о том, как же удивительно