новизны. Я теперь стараюсь уловить то, что может дать постоянное повторение одного и того же, и таким образом в точности ухватить настоящий характер тех, среди которых мы живем[2].

«Записки о Санкт-Петербурге», которые вела Джин Каткарт в 1768–1770 годах, не предназначались для дальнейшей публикации или распространения, хотя некоторые сюжеты из них она порой повторяла в переписке с ее английскими знакомыми. Тетрадь с «Записками» так и осталась достоянием семьи и хранилась в семейном архиве Каткартов вместе с дневниками леди Джин, бумагами ее мужа и потомков (ныне в Национальной библиотеке Шотландии)[1] и только в последние годы стала объектом исследования[2].

«Записки о Санкт-Петербурге» тесно связаны и составлялись параллельно с дневниками, которые леди Джин вела с юности. В своих дневниках (во всяком случае, с 1750‑х годов) она писала преимущественно по-французски, но, как видно из эпиграфа к настоящему предисловию, в Петербурге леди Джин завела отдельную тетрадь для записей своих впечатлений о России («характеров и особенностей или прочего, что поразило меня как иностранку и как наблюдателя») и стала писать в ней на английском[3]. Вероятно, оба языка были в равной степени языками общения, чтения и письма в семье Каткартов (примечательно, что своих детей Каткарты обучали и немецкому, и итальянскому, и русскому языкам, но ни разу не упоминаются учителя французского, этим языком все, очевидно, владели с малолетства), именно на французском Каткарты говорили и при дворе Екатерины II, английский же оставался языком более свободного от этикетных формальностей общения с соотечественниками – членами британской колонии Санкт-Петербурга.

Только ли по языку различаются дневники и «Записки» Джин Каткарт ее «русского периода»?

Очевидно, что при составлении разных «тетрадей» Джин Каткарт преследовала разные цели. Ее дневники – это почти ежедневные записи, которые позволяли ей проанализировать разумность прожитого дня: размышлять («медитировать») над прочитанным и поверять перу свои религиозные чувства, переживать о муже, детях, о прислуге, о родных и друзьях в Англии, но также не оставлять без внимания свежие впечатления от увиденного при дворе, в свете, а также на улицах Петербурга.

Дневниковые записи порой повторяют с большими или меньшими подробностями сюжеты, попадавшие и в «Записки» (или «Записки» повторяют сюжеты из дневников), и в тех случаях, когда в дневниках встречаются дополнения или уточнения в сравнении с «Записками», мы приводим в комментариях тексты из дневников. В нескольких случаях Джин Каткарт копирует в тетрадь с «Записками» депеши Чарльза Каткарта, такие случаи специально оговариваются в комментариях.

Сообщения в «Записках», в отличие от дневников, имеют значительные временные пропуски, и они позволяют говорить о некотором плане, по которому леди Джин осуществляла отбор наблюдений для записи в эту особую англоязычную тетрадь. В «Записках» Джин Каткарт намеренно почти исключает подробности своего семейного уклада, выражения чувств к супругу и детям (которыми наполнены страницы дневников), но старается не упустить особенностей:

– поведения и характера императрицы Екатерины II;

– просветительских и культурных проектов императрицы (того, что леди Джин могла наблюдать в Смольном, в Кадетском корпусе, в театрах);

– придворного общества;

– простонародья Петербурга (одежды, стиля общения, жестов, этнических черт, фольклора и праздничной культуры, отношения к смерти);

– религии и религиозных обрядов русских разного социального статуса;

– природы и климата (смены времен года и суровости зимы, красоты и опасности Невы, прелестей естественного ландшафта, флоры и фауны Каменного острова).

Попробуем из многоцветной мозаики сведений, составляющих содержание «Записок», показать, как супруге британского посла удалось воплотить в жизнь свой план и создать свой образ особенной страны и ее необыкновенной правительницы.

Когда Джин Каткарт пишет о Екатерине II, она, как и ее супруг, разделяет искреннее восхищение императрицей. Хотя со временем восторг от оказываемых императрицей милостей (приглашения в ближний круг, к карточному столу или к трапезе), а также похвалы «простоте» и «достоинству» государыни постепенно теряют первоначальную яркую эмоциональную окраску, Каткарты и через три года, проведенных при дворе, остаются, пожалуй, одними из самых доброжелательных к императрице британских представителей дипломатического корпуса. Сравнение характеристик, которые давали императрице предшественники и преемники Чарльза Каткарта во главе петербургской миссии, это доказывает.

В ноябре 1762 года граф Бакингемшир после первого знакомства с императрицей, так же как Ч. Каткарт, отмечал, что Екатерина по способностям, познаниям и деятельности стоит неизмеримо выше всего ее окружения, что она старается понравиться и если ей это удастся, она воспользуется этим для чести и благосостояния империи[1]. В августе 1763 года тот же Бакингемшир, осмотревшись, уже писал, что

образ жизни императрицы представляет смешение пустейших развлечений и усиленного занятия делами. <…> Планы ее многочисленны и обширны, но нимало не соответствуют тем средствам, которые она может употребить[2].

Прибывший на смену Бакингемширу Джордж Макартни в депешах и в своем сочинении An account of Russia. 1767 (London, 1768) немало написал об управлении и состоянии дел в Российской империи, но, подводя итог своей миссии, заключил:

Я чувствую, что <…> большинство проектов [императрицы] нереализуемы <…>. Помимо этого, при любом неудобстве, возникающем при осуществлении этих проектов, императрица, которую ни один суверен не превзойдет в ее ревности и цепкой привязанности к власти, может прекратить выполнение проектов одним кивком головы или уничтожить их одним дуновением. Власть в стране была и остается зависящей от случая и каприза[1].

Секретарь Макартни Генри Шерли, исполнявший обязанности главы миссии, пошел даже дальше своего начальника, когда с молодым задором писал, что дела императрицы имеют больше блеска, нежели ценности, что, хотя императрица воодушевила французских писателей, общее восхищение лишь усилило ее тщеславие[2].

Но вот прибывает в Петербург Чарльз Каткарт, и в Лондоне читают совсем иные характеристики Екатерины:

Не видев императрицы, трудно составить себе понятие о быстроте ея мысли и соображения, об ея внимании к делам и желании управлять государством с достоинством и пользой даже для последнего из ее подданных, и не только для настоящего, но для возникающего и грядущих поколений. Для занятия разнообразными делами она употребляет различных лиц, и я убежден, что она выбирает их на основании той пользы, которую каждый из них может принести в той или иной отрасли дела[3].

Безусловно, доброжелательные характеристики, которые и Чарльз Каткарт, и его супруга давали императрице, вызывали и ответное в целом доброжелательное отношение Екатерины. Оно было связано не только с интересом императрицы к Англии и к британскому участию в Северной системе, но и с личными качествами посольской четы. Просвещенная дипломатическая чета при дворе просвещенной императрицы как нельзя лучше соответствовала требованиям момента.

Преемники Каткарта такими, судя по всему, уже не были. Когда Каткарт в 1772 году возвращается в Англию, то прибывший ему на смену посланник Роберт Ганнинг и сменивший его Джеймс Гаррис вновь все чаще отмечают не столько благотворные цели и результаты реформаторской деятельности Екатерины, сколько незавершенность всех и всяческих начинаний: императрица

предпринимает огромные общественные работы, основывает коллегии и академии в широком размахе и ценою крупных расходов, а между тем не доводит ни одного из этих учреждений до некоторой степени совершенства и даже не оканчивает постройку зданий, предназначенных для них[1] (Р. Ганнинг).

Чумной бунт и восстание Пугачева убедили английских дипломатов в тщетности осуждения диктатуры в России. В Британии окончательно вернулись к маркеру варварства русского народа, нуждающегося в деспотии: «характер и расположение этого народа таковы, что, коль скоро он не чувствует ежедневно всей силы власти, он забывает о самом существовании этой власти»[2]. Впрочем, Джеймс Гаррис полагал, что лишь мягкость правления императрицы «ведет к общему благу» и что это гораздо важнее «мастерски начертанного самой императрицей» Уложения, которое «по многим причинам привести в действие невозможно».

Таким