подготовке российского флота к походу в Средиземное море и убеждал, что поддержка российского флота для Британии может быть выгодна или во всяком случае не опасна; в церемониальном споре он уступил требованиям российского двора в значимой формальности, согласившись на целование госпожой ambassadrice руки императрице, хотя этот жест в Англии рассматривался как жест подчинения, а не жест почтения; и прочее. Нельзя сказать, чтобы эти «жертвы» Каткарта не были оценены в Петербурге. Мало кому из иностранных представителей удавалось завоевать столь доброжелательное внимание императрицы и первых лиц из ее окружения[1] – внимание, но не уступки.

«Элегантный», умный, просвещенный, обаятельный собеседник, испытывавший неподдельный интерес к петербургскому обществу, Каткарт был не только принят, но и любим в свете, с ним охотно общались собиравшиеся в его доме вельможи, иностранные дипломаты, английские купцы и банкиры, путешественники, иностранные музыканты, заезжие ученые, с ним советовался даже отличавшийся «несносным характером» Фальконе. Таким образом, представительскую часть своей миссии Каткарт выполнил безукоризненно. Но, как выясняется, не только трудоспособность и представительность определяли успех дипломата при дворе Екатерины II.

Когда встает вопрос об индивидуальных характеристиках Каткарта, приходится признать, что едва ли выбор этого родовитого шотландского лорда без опыта дипломатической службы был для Лондона удачным. Напомним, что первый раз приглашенный императрицей к карточному столу в начале своей миссии, Каткарт признался, что не является карточным игроком, и тогда императрица согласилась предпочесть карточной игре беседу. Как оказалось, Каткарт не был игроком не только за карточным столом, в политике он также не был готов разыгрывать сложные партии (лишь раз он попробовал создать «партию» Панина – Орлова против Чернышевых, но без очевидного успеха). К тому же на дипломатической сцене Каткарт не менял масок, предпочитая амплуа «благородного отца», добропорядочного собеседника роли изворотливого проныры. Но в итоге куда более опытный дипломат граф Н. И. Панин и изощренная в политике императрица с легкостью смогли переиграть британского лорда и за столом переговоров, и в политическом театре.

Вместе с тем при всех разочарованиях в результатах своей миссии, пережив трагическую потерю любимой супруги, Чарльз Каткарт сохранил достоинство и – что далеко не всегда случается с дипломатами – оставил по себе в России добрую память у знавших его современников. Эти обстоятельства, несомненно, повлияли на описания Каткартами Российской империи, которые дополнили обширную европейскую Россику. В своей корреспонденции Каткарты искренне стремились рассказать адресатам о положительных качествах императрицы, о ее блистательном дворе и столице, о подданных Екатерины, хотя за это лорда не раз критиковали современники и позднейшие исследователи. Но помимо корреспонденции миссии Чарльза Каткарта, мы обязаны и весьма интересными памятниками, с которыми большинство читателей этой книги знакомится впервые – это «Записки о Санкт-Петербурге» леди Джин Каткарт и «Записка о возделывании земли и украшении Каменного острова» ее супруга, переводы которых публикуются в приложениях вместе со статьями и примечаниями, позволяющими точнее понять образ российской столицы и ее общества, открывшийся посольской чете в 1768–1771 годах.

Приложения

Приложение 1

Е. Б. Смилянская. Записки Джин Каткарт о Санкт-Петербурге

Взгляд просвещенной англичанки на самый нетипичный город Российской империи (предисловие к публикации)

Мне нужно было писать письма, я изучаю русский, но не очень много; я прожила дни, наполненные балами и маскарадами, скучные дни, испытала на себе утомительные болезни, а сегодня вечером я с удовольствием посвятила два часа, а то и больше записям в другой своей тетради, куда я помещаю свои наблюдения о нравах этой страны.

Джин Каткарт. Запись в дневнике от 5 марта 1769 года

Публикуемый ниже перевод рукописи «Записок» (Memoranda of St. Petersburg)[1] супруги британского посла в России Чарльза Каткарта – леди Джин – уникальное свидетельство наблюдательной просвещенной дамы, прибывшей с мужем и детьми в Санкт-Петербург в августе 1768 года и прожившей в российской столице три с небольшим года до дня своей кончины в ноябре 1771 года.

От немногочисленных записок женщин, побывавших в России в XVIII веке, сочинение Джин Каткарт отличается тем, что его составила дама, в силу своего статуса ambassadrice великой державы, много говорившая с Екатериной II и внимательно наблюдавшая за императрицей, придворными, церемониальной жизнью петербургского двора[2]. После официального представления императрице[3] «посольша» Каткарт заняла второе по значению место в придворной иерархии, но помимо формального статуса она приобрела личное расположение императрицы и, как и ее супруг, нередко приглашалась в ближний круг Екатерины II, дважды принимала императрицу в своем доме, а ее заметки о занятиях и развлечениях петербургской аристократии точны и нередко весьма остроумны.

При этом высокое положение и этикетные нормы, соблюдавшиеся британской посольской четой, предопределили и ограничение возможностей для познания страны. В отличие от путешественников, которые по делам их российской службы, по торговым надобностям или в образовательных вояжах посещали города и веси обширной Российской империи, Каткарты не выезжали за пределы столицы и пригородов. Хотя Джин явно интересовала и «другая Россия» (не случайно она включила в «Записки» отрывки из «Путешествия в Сибирь» Шаппа д’Отроша), увидеть ту Россию ей не было суждено: посол должен был находиться при дворе, а в период его миссии Екатерина II не покидала своих петербургских и пригородных дворцов[1]. Даже в Москве, о которой Каткарты были наслышаны, они побывать не смогли[2]. Помимо императорских дворцов, театра, домов знатнейших фамилий в столице и пригородах Каткарты бывали гостями у представителей британской колонии (кварталы на Английской набережной и Галерной), у членов дипломатического корпуса и у нескольких знакомых (например, в мастерской Фальконе и Колло, в неназванных «бедных» домах с благотворительными целями). Круг контактов посольской четы оставался ограниченным, и за петербургским людом они наблюдали преимущественно из кареты или из резиденций на Мойке и на Каменном острове (улицы Петербурга, не имевшие еще тротуаров, были, по словам Каткартов, опасны для пешеходов, и леди сетовала на недостаточность мест для привычных англичанке пеших прогулок).

«Записки» Джин Каткарт только в начале, где описывается путешествие из Лондона в Петербург, можно отнести к жанру травелога, основная же часть «Записок» – это дневник наблюдений за российской действительностью, открывшейся семейству Каткартов в самом нетипичном городе Российской империи[1].

Важной особенностью публикуемого текста «Записок» является оптика автора – это женский взгляд на Россию и русских, при котором комментарии о политике и нравах с легкостью сочетаются с описаниями покроя рукавов платья, муфт и варежек, поклонов и танцев на придворном балу, поцелуев при общении русских дам и кавалеров, обуви и пестрого платья простонародья и так далее.

Особую ценность этой коллекции словесных этюдов и жанровых зарисовок придает непосредственная фиксация свежих впечатлений, из чего, правда, следует и известная хаотичность помещенной в «Записки» информации (они, на первый взгляд, строились по принципу: что увидела – то и записала). Единственное, что заметки Джин Каткарт объединяет, – это хронологическая последовательность, позволяющая вслед за англичанкой постепенно приоткрывать Россию 1768–1770 годов и изучать механизмы создания ею образа чужого этноса и другого социума[2].

«Записки» леди Каткарт не были подвергнуты никакой ни прижизненной, ни посмертной редакции, они не были закончены, и в последний год жизни Джин не делала дополнений в текст, который так и обрывается на сообщении о первом снегопаде в ноябре 1770 года. Вероятно, острота первых впечатлений в чужой стране постепенно притупилась. Если через восемь недель после прибытия в Кронштадт леди Каткарт писала:

Теперь я попробую восстановить кое-что, касающееся характеров и особенностей, обычаев или прочего, что поразило меня как иностранку и как наблюдателя[1].

То в июле 1770 года она признавалась:

За два года пребывания в этой стране в значительной степени ушло ощущение