День прошел с пользой и осмысленно. Однако я нанесла обиду одному доброму верному слуге <…>. Мне следовало быть внимательнее и следить за собой, но я поступила иначе и высказалась слишком прямо, и довела слугу до слез. Однако, слава Богу <…> мой дорогой супруг сделал то, чего этот слуга желал, и это вполне заслуженно (15 февраля 1770 года).

Сейчас еще только утро, но я уже недовольна собой. <…> Я разозлилась на мою бедную Нанни, сильно ее огорчила и напугала, будто я могу себе навредить в моем нынешнем положении [имеется в виду беременность леди Джин]. Именно это меня и беспокоило. Мне стоило бы отнестись к произошедшему разумно и простить ту мелкую оплошность, коль скоро она уже совершена (22 апреля 1770 года).

[После приступа ярости в гардеробной]… переживания немного уменьшились лишь вечером, когда, возвращаясь в мою комнату, я встретила эту женщину [скорее всего, Нанни Шо, беременную в это время] и принесла ей тысячу извинений (хотя гораздо лучше вовсе не давать к ним повода). Она заверила меня, что вовсе не думала о произошедшем, понимая, что неприятность произошла исключительно из‑за моего затруднительного положения. Также она меня заверила, что тщательно проследит, и такой конфуз более не повторится по ее вине. Как это красиво с ее стороны, она – сущий ангел. Нельзя так пренебрегать заботами наших слуг: они наши скромные друзья, зависящие от нас, и мы должны стараться сделать их жизнь счастливой, насколько это в наших силах. Надеюсь, что Бог простит мне эту ошибку, и воспоминания о моих переживаниях не позволят вновь повторить такую слабость и принесут мне пользу в будущем (23 января 1771 года).

Я смиренно возношу к Нему свою краткую молитву, прося прощения за свою ошибку, допущенную два дня назад. Тогда я огорчила одну особу, что ценю, – мою служанку, которая суть сама доброта. Я была в дурном настроении, обидела ее, и она в слезах ответила мне. Я почувствовала себя чудовищем по отношению к ней, ведь я несправедливо огорчила ее, несмотря на ее добрые намерения и деликатность. Дай Бог, чтобы такого больше не происходило. Подобные поступки горьки, а час смерти, возможно, уже близок (24 июля 1771 года).

Доминирующим в отношении к прислуге, по крайней мере, такой вывод можно сделать, читая дневники Джин Каткарт, были сочувствие и сострадание. Сочувствие к страждущим было частью религиозного мировоззрения Джин, и она не демонстративно, но постоянно стремилась в различные периоды своей жизни оказывать помощь и содействие разным нуждающимся, особенно «бедным женщинам»[1]. Навещать заболевших слуг и в Петербурге было частью практик ее активного благочестия:

Этим утром мы простились с одним бедным камердинером, который покинул свою семью, поскольку он страдает от дистрофии (чахотки?)[1] и теперь спешит свидеться со своей матерью. Врач поставил ему смертельный диагноз. Хотя сам он считает, что его конец близок, надежда всегда умирает последней. Мы поддерживаем эту надежду, когда видимся с ним, стараясь облегчить его и нашу боль. Он старается справиться сам, в нем нет ни капли печали. Мы обсуждали с ним нашу будущую встречу, которая, возможно, состоится уже в Англии (7 октября 1769 года).

Утром я занималась делами, а днем отправилась навестить извозчика, с которым произошел несчастный случай. Дело было так: карета стояла у закрытых ворот. Лошади испугались из‑за падения крупного камня и сорвались в галоп. Кучер не смог удержать всю шестерку, упал, и карета проехала по его телу. Но, слава Богу, он отделался только ушибами и не сломал спину. Это действительно большое счастье, как и то, что в карете никого не было. Ведь за мгновение до этого там сидели я и четверо детей (11 мая 1769 года).

В мае 1770 года леди Каткарт писала, что «испытывает беспокойство за одного замечательного слугу, который уже несколько дней страдает от опасной лихорадки, перенося большие мучения с величайшим терпением».

В проявлениях сочувствия и заботы к горничным и служанкам, постоянным помощницам госпожи в ее болезнях и повседневных нуждах, леди Каткарт была особенно эмоциональна. Еще в 1753 году, похоронив в Париже мать, она от всего сердца горевала, что ее «бедная дорогая горничная, преданная, скромная подруга» Фанни искалечила лицо и может лишиться глаза. В июне 1769 года она писала, насколько ее сердце тронуло известие о смерти старой и верной служанки Бетти Фостер, которой был 71 год.

Хозяйке большой семьи, обремененной множеством забот по поддержанию дома и высокого дипломатического статуса супруга, Джин Каткарт удавалось на удивление внимательно следить не только за своими близкими и гостями, но и переживать о комфорте своих слуг:

Мы прибыли на наш [Каменный] остров очень довольные. Погода была прекрасной, но на долю наших людей при подготовке нашего размещения выпали усталость и хлопоты. <…> Я сильно страдаю, ведь среди старых слуг оказались те, кому не хватило даже кровати. Все это беспокоит меня так же сильно, как если бы я сама оказалась на их месте (6 июля 1769 года).

Каменный остров. В этом году я замечаю, что наши люди (nos gens) стали значительно меньше уставать. Я всегда сочувствую им так, что их усталость передается и мне, занимая мой ум и изматывая тело (7 июня 1770 года).

День нашего отъезда с Каменного острова. Этот день был настолько утомительным для наших слуг, что я до сих пор страдаю по этому поводу (15 сентября 1770 года).

Погода сейчас исключительно суровая, и от нее страдают все. Одним из «удовольствий» жизни в этой части света являются страдания от холода, несмотря на все усилия по отоплению комнат. Можно представить, с какими неудобствами сталкиваются наши многочисленные домашние слуги[1] (24 января 1771 года).

Вероятно, все особенности гуманного отношения к прислуге в доме Каткартов в полной мере смогла оценить русская крестьянка, попавшая в дом британского посла как кормилица новорожденной Катерины Шарлотты. Сама Джин Каткарт писала о кормилице только с восхищением, правда, укоряя себя за то, что ради ее ребенка кормилица пренебрегла собственным младенцем и равнодушно восприняла его смерть. Вот что леди Джин писала о русской кормилице в дневнике:

Милостью небес и по надежной рекомендации к нам было прислано это редкое сокровище, прекрасная женщина и кормилица (28 июля 1770 года).

С ребенком все в порядке, и с каждым часом становится все яснее, что у моей дочери есть все необходимое. Бог видит, как я Ему благодарна за помощь в поиске кормилицы, которая превзошла все наши ожидания. Эта женщина обладает ангельским характером, она проницательна в суждениях, а ее молоко отличное и вырабатывается в избытке (29 июля 1770 года).

Всю пятницу, включая ночь и последующий день, я посвятила заботам о кормилице, ведь ее ребенок болен и находится на грани смерти. Ее удивило, что я расплакалась, хотя это вполне естественно. <…> Бедная женщина от природы весьма разумна, и в религиозном отношении она верно следует предписаниям. <…> Ребенок нашей кормилицы еще жив, но его вовсе не лечат. Для меня это несчастье. Если бы это [смерть ребенка] произошло, я была бы в глубокой скорби, ведь возможной причиной явилась бы забота кормилицы о моем младенце (6 сентября 1770 года).

К сожалению, неизвестно, кем была кормилица (упоминается, что она была родом «из сельской местности», но свободная или крепостная – не указано) и что на самом деле русская кормилица вынесла