заключается в свободном союзе членов «большой семьи», основанном на контракте, а не на подневольном труде.

К сожалению, неизвестно, сколько поваров, истопников, горничных, кучеров, камердинеров и дворников, без которых жизнь в резиденциях остановилась бы, обслуживали семью посла. Но из того, что удается узнать, отношения с ними действительно имели черты «семейственности», порой теплоты и несли эмоциональную окраску.

В дневниках леди Джин, книге семейных расходов Каткартов, а также единожды в «Санкт-Петербургских ведомостях» упоминается имя дворецкого Иоахима Цигенгирта (Zeigenhirt)[1], которого наняли еще в Лондоне в марте 1768 года и которому постоянно в России выдавали значительные суммы наличными на содержание дома – 2800 рублей в месяц и более[2]. Дворецкий, последовавший с семьей в Россию, очевидно, заслужил полное доверие и благодарности «большой семьи» дома Каткартов, не случайно леди Каткарт отмечала в дневнике день его возвращения в Англию:

На протяжении этих дней я крайне истощила свой ум из‑за ежедневного писания писем для отправки вместе с Цигенгиртом, который был нашим дворецким на протяжении всего времени после назначения милорда в посольство, но покинул нас из‑за состояния своего здоровья. Мы расстаемся с полным взаимным удовлетворением и желаем ему много добра. Вот кто действительно счастлив! Он отправился в путь этим утром (9–18 августа 1771 года).

Ясно, что слуг в household family Каткартов было значительно «большее число» (Джин Каткарт. 24 января 1771 года), чем в среднем в британских домовладениях. Были среди них и особенно доверенные, давно состоявшие в кругу «большой семьи» и, вероятно, даже в родстве с хозяевами. Таковыми были супруги Джеймс и Нанни Шо. Их обязанности значительно выходили за рамки номинальных – камердинера лорда и горничной леди Джин. Фамилия Шо позволяет предположить, что Джеймс происходил из шотландского имения Шо-Парк, и вполне вероятно, что Шо могли быть слугами из родни (kin-servants), весьма распространенная в Британии практика найма в услужение[3]. Из тетради расходов Каткартов можно заключить, что ежемесячно через Джеймса Шо выплачивались значительные суммы на содержание дома и на него лично (так, в феврале 1768 года в Лондоне на household 110 фунтов и лично Джеймсу Шо 53 фунта 13 шиллингов, то есть суммы были значительно больше, чем выдавались леди Джин). Перед отъездом в Россию Джеймсу Шо выплатили «наперед 1314 фунтов»[4]. Очевидно, что Джеймс Шо был и управляющим, и «слугой», и «другом», и членом «большой семьи» Каткартов, а возможно, и родственником по линии Мэрион Шо, матери лорда Каткарта, или его деда сэра Джона Шо из Гринока.

Весной 1769 года Каткарт отправляет Джеймса Шо в Лондон в качестве курьера[1]. По словам леди Джин, Джеймс пустился в это путешествие с удовольствием (Дневник. 13 мая 1769 года). Джеймс Шо вернулся через два с половиной месяца, и 3 августа 1769 года, когда семья пребывала на Каменном острове, леди Джин записала в дневнике, отдав должное верности и ревностному отношению Шо к службе:

Вечером, ко времени ужина, наш преданный слуга, курьер Джеймс Шо, прибыл из Англии целый и невредимый. Хвала Господу! Я испытывала глубокое беспокойство за него, зная его чрезмерную ревность к службе, и опасалась, что из‑за его избыточного усердия или трудностей в пути с ним может что-нибудь случиться. Но Бог защитил его, и он вернулся к своей жене, такой же милой, как и он сам. <…> Он сообщил нам, что с нашими друзьями все замечательно, а это уже немало.

24 февраля 1771 года у Джеймса и Нанни Шо в Петербурге родилась дочь, вызвавшая восторг их госпожи:

Этим утром был еще один неожиданный сюрприз. Моя дорогая и преданная Нанни Шо, которую я люблю по многим причинам, благополучно в 9 часов родила девочку. Благослови их, Господи, а также сопутствуй им во всем. Теперь я чувствую себя совершенно счастливой, хотя до этого я неизбежно волновалась и беспокоилась за ее роды, как за свои собственные. Все прошло наилучшим образом. Девочка выглядит скорее как двухмесячный младенец, чем как новорожденная.

Супруга Джеймса Нанни также, судя по дневнику ее госпожи, не только занималась туалетом и гардеробом своей хозяйки, но и была няней при дочерях Каткартов («моя горничная и няня Шо, которая занимается с моими младшими дочерями» – 30 мая 1770 года). Она не раз демонстрировала исключительную привязанность к своей госпоже, терпеливо сносила вспышки гнева, но особенно поразила леди Джин, когда проявила готовность, оставив (или взяв с собой?) новорожденное дитя, сопровождать госпожу с ее старшей дочерью Джейн в Лондон на поиски достойной партии:

После ночи и утра, наполненных тревогой из‑за мыслей о расставании со всеми, кого я должна оставить в Петербурге, я услышала нежные слова от моей дорогой Нанни Шо, которую ради ее семейного благополучия я не собиралась брать с собой. Похожая на львицу, у которой забирают ее детеныша, она сказала: «Я не хочу быть разделена с моей дорогой хозяйкой, когда она будет совершать такое путешествие». Такому сложно было сопротивляться. Я приняла ее слова, поблагодарила и отправила к милорду, который ей ответил с улыбкой: «Мы обсудим это». Если посмотреть ее глазами, она права, и я восхищена ее рвением (23 марта 1771 года).

Нет, казалось бы, ничего необычного в этом рассказе; известно немало примеров привязанности прислуги к господам и в крепостной России. Здесь важно подчеркнуть иное отношение господ к слугам. В России к слугам порой на словах обращались с нежностью, а потом жестоко наказывали, рассматривая как собственность. Слуги в британском доме – люди свободные. В семье британского посла Чарльза Каткарта о слугах писали как о наших людях (nos gens), как о близких (notres), «наших друзьях». Джин Каткарт отмечала в дневнике:

Ничего катастрофического не произошло с нашими друзьями, все они живы и здоровы сейчас, хотя ровно год назад они были истощены плаванием по этому океану, который поражает воображение… (28 июля 1769 года).

Мы переехали на Каменный остров и устроились здесь. <…> Воздаю славу Богу <…> за нашу дорогую Катерину [Шарлотту], подаренную нам в прошлом году, а также за всех остальных наших близких, и за малышку 3‑месячного возраста, подрастающую у наших хороших и любимых слуг, Джеймса/Жака и Нанни Шо (28 мая 1771 года).

Особая культура отношений с прислугой и работниками проявлялась не только на словах. К слугам приглашали тех же медиков, что обслуживали их хозяев. Из тетради семейных расходов Каткартов видно, что тех слуг, кого лорд Каткарт готовился взять с собой в Россию, – а это супруги Шо, а также некие Молли и Энн – он еще в Лондоне отправил к своему дантисту (Operator for the Teeth) и оплатил за прием 4 фунта стерлингов. В дальнейшем к заболевшей Нанни Шо приглашали личного врача императрицы и Каткартов доктора Роджерсона (30 мая 1770 года).

Вероятно, слуги совершали ошибки, вызывали раздражение и нарекания. Целый ряд современных исследований, посвященных социальным особенностям отношений слуг и господ в Британии раннего Нового времени, выявляет и систематизирует именно конфликты и их особенности, в сравнении с которыми происходившее в семье Каткартов может показаться близким к идиллии (имеющиеся источники не позволяют судить об обратном). Обычно осуждение поведения слуг у Каткартов принимало весьма мягкую форму[1], ни о каких телесных наказаниях, очевидно, речи не было. К тому же оправданием раздражения, которое на страницах дневника высказывала Джин Каткарт, могло быть ее состояние: записи об обидах, наносимых прислуге, относятся к периоду беременности и усугубившейся болезни госпожи. Часто за наказанием слуг следовало раскаяние самой хозяйки, извинения и радость примирения:

Я часто проявляю излишнюю строгость и язвительность к своим слугам, особенно к той, которая является моей доверенной служанкой (femme de confiance) и заслуживает всей моей снисходительности. Моя реакция на их забывчивость или невнимательность, которые легко могли бы быть