Джин Каткарт мы обязаны описанием еще одного вида развлечений петербургского простонародья, о котором ранее почти не писали. Речь идет о соревнованиях в удали петербургских жителей осенью, когда на Неве устанавливался непрочный лед, и весной перед ледоходом, когда прерывалось сообщение с Васильевским островом. Перебегание через Неву по ломким льдинам или тонкому льду трижды удостоилось внимания леди Каткарт не только в качестве мерила безрассудности и отсутствия у простонародья страха смерти, но и для того чтобы подчеркнуть предпринимаемые императрицей усилия по «цивилизации» простонародья, правда, довольно жесткими полицейскими мерами.

Летние прогулки на Неве принесли новые впечатления от «народной жизни» – по свидетельству Джин Каткарт, летом река наполнялась мелодиями народных музыкальных инструментов и голосами исполнителей, но в них она не находила «радости», постоянно указывая на «меланхолические народные баллады». В итоге леди Джин пришла к печальному заключению: «Смерть, кажется, вызывает у них [русских] большее безразличие, чем я где-либо видела, возможно, потому (говорю о бедных), что в их жизни так мало радости и разнообразия…» («Записки»).

С самого начала своих наблюдений за жизнью обитателей столицы Российской империи Джин Каткарт, описывая подмеченные ею уличные сценки, детали быта и поведения окружавших ее горожан, соединяя обрывочную информацию о пище, одежде, непременных банях[1], пьянстве и проявлениях религиозных чувств «простых русских», не оставляла и стремления обобщить увиденное, или, по ее словам, «в точности ухватить настоящий характер тех, среди которых мы живем». Эти обобщения менялись по мере привыкания к стране, с накоплением усталости от чужой среды, и, вероятно, с болезнью самой леди Джин, которая с 1770 года все реже бралась за перо. Со временем ее глаза стали замечать и несовершенства в производстве, и незавершенность начатого или небрежность в исполнении, и дурно мощеные улицы Петербурга, вороватость торговцев, пьянство, и прочее. Из доброжелательного наблюдателя, сочувствовавшего бедным, замерзающим в ожидании господ слугам и крепостным рабам, леди Джин постепенно приходила к печальным замечаниям о «лени», «варварстве», даже фанатизме «народа»[2], но в ее рассуждениях до самого конца присутствовали весьма противоречивые чувства. В отличие, например, от У. Ричардсона, она почти не касается щекотливого вопроса «рабства», возможно, оставляя его порицание более свободному в выражении социальных воззрений ученому воспитателю[3], однако замечает кратко: «Низший класс людей, хотя, к несчастью, порабощен, все же обладает в целом многими хорошими качествами».

Как и многие другие иностранцы, объяснить инаковость русских Джин Каткарт пыталась через климатические особенности их страны (привычка к морозам, по ее мнению, делала русских «прочными, как железо») и их религиозными традициями. Размышления англичанки о религиозных чувствах русских в целом продолжают традицию западнохристианской Россики Нового времени (в особенности протестантской), в которой обычно порицаются «внешние» проявления благочестия православных. Поклонение изображениям святых, горящие лампады вызывают у Джин Каткарт лишь «меланхолию», и она, как и многие ее предшественники, винит «бедные создания» Петербурга в «непонимании» ими основ христианского учения (для Каткартов – в его пресвитерианском варианте[1]). Склонная к благочестивым медитациям Джин Каткарт постоянно сравнивает «религию русских» и «свою», конечно, не в пользу православия. Вот лишь две из подобных записей в ее дневнике:

В этом году Пасха приходится на один и тот же день по обоим календарям. <…> Теперь здесь наступило великое время благочестия. В этом состоит особенность русской культуры, ведь немцы, французы и англичане празднуют более сдержанно. В отличие от остальных, представители греческой [зд. православной] церкви празднуют с помпой, хвастовством, суеверием, нагромождением церемоний. Все это способно вызвать со стороны людей, знакомых с более чистым христианским благочестием, лишь жалость и пламенное желание, чтобы местные жители постепенно вернулись к истинной евангельской простоте (1 апреля 1770 года).

На этой неделе у нас начался Великий пост – время глубокого обновления для тех, кто, как и я, предпочитает спокойствие всем шумным удовольствиям карнавала. Русские в эту неделю отдают должное своей набожности. <…> Внешняя сторона религии, кажется, мешает им в жизни, но к ней они относятся с уважением, и, так или иначе, она хороша для них и возвращает их к самим себе, что полезно для каждого несовершенного создания (11 февраля 1771 года).

Читатель записок Джин Каткарт может во многом упрекнуть аристократическую даму за то, что она не все в «настоящем характере» русских, в их религии и обычаях «ухватила», что из реалий современного ей Петербурга не пожелала, не увидела или не успела многое описать. Действительно, она «не заметила» многообразия этнических типов и конфессиональных культур города, казалось бы, она не смогла или не захотела обратить внимание на неправославных подданных императрицы, на различия в облике и быте недворянских сословно-статусных групп столичных обитателей. Знала ли она описания России, изданные ее предшественниками, знакома ли была с уже существовавшими опытами изображения городских жителей Российской империи Августина Дальштейна, Христофа Рота (последний как раз в 1770‑х годах работал над серией гравюр с «костюмными изображениями» для сборников «Открываемой России»[1])? К сожалению, из имеющихся источников трудно об этом судить.

Очевидно, что и «Записки» Джин Каткарт едва ли могли найти отклик у читателей и повлиять на будущие описания России. Предположительно, лишь Уильям Ричардсон, живший с семьей Каткартов в Петербурге, мог быть свидетелем или участником разговоров о том, что супруга посла записывала в свою тетрадь. Хотя приводимые ею сведения находят параллели в сочинениях второй половины XVIII века (в 1770‑х годах – у Уильяма Кокса и Натаниеля Раксолла), нет никаких оснований считать, что кто-то из английских авторов (помимо членов ее семьи) имел возможность познакомиться с заметками Джин Каткарт о России.

И вот спустя 250 лет созданный леди Каткарт образ Петербурга 1768–1770 годов все-таки находит своего читателя.

Перевод «Записок», выполненный Е. Б. Смилянской и К. А. Левинсоном, сопровождают наши комментарии, при составлении которых мы неоднократно обращались за советами и помощью к знатокам истории и культуры России XVIII века В. А. Витязевой, А. С. Корндорф, Е. Е. Абрамовой и Е. П. Абрамову, Е. В. Акельеву и Е. Ю. Морякову. Их авторские комментарии позволили прояснить детали, найти аналогии и указать на важные для понимания источника факты.

Леди Джин Каткарт. Записки о Санкт-Петербурге

Подсчеты, касающиеся России[1]

1710 год. Доходы – 9 миллионов рублей, или 1800 тысяч английских фунтов стерлингов.

1750 год – 19 миллионов рублей, или 3 800 000 фунтов стерлингов.

1767 год – 24 миллиона с половиной, или 20 000 000 фунтов[2].

Все доходы России покрывают расходы на армию в 400 тысяч человек, 22 линейных корабля, 9 фрегатов и 50 галер, 14 тысяч моряков[3], а также расходы двора, ежегодная экономия составляет 5 миллионов рублей, или 1 миллион фунтов[4].

В 1767 году численность регулярных и иррегулярных войск – 386 556 человек.

Русская армия, согласно ныне действующему распорядку, когда полностью укомплектована, достигает 387 050 человек, из которых 54 796 – иррегулярные, но во время последней войны их дисциплина была значительно усилена, и они превосходно несли службу.

Остальные, включая гусар, составляют регулярную армию, и им назначаются разные службы.

Гвардейцы в составе 11 тысяч человек служат только при особе монарха.

Артиллерийские полки и все находящиеся при артиллерии составляют до 25 тысяч человек.

Говорят, что Россия никогда не имеет случая в своих войнах с любым из северных соседей задействовать более 180 тысяч, а что касается южных соседей, турок, татар, персов или китайцев, то этого числа людей всегда будет более чем достаточно, чтобы им противостоять, к тому же есть иррегулярные части, которые, вероятно, будут наилучшими, чтобы противостоять неприятелю.

Татары, калмыки подчинены России, говорят, что они могут выставить на поле 300 тысяч всадников, но такого им, поелику возможно, никогда не позволят сделать. Регулярные войска полностью состоят из русских