потолок. Спина ныла, ноги после зала тянуло, а подушка манила снова закрыть глаза, но я уже сел на кровати и спустил ноги на пол.

Пять лишних минут утром — это такая мелкая пакость самому себе, с которой обычно и начинается весь дневной развал. Я поднялся, дошёл до умывальника, сунул голову под холодную воду, фыркнул, вытерся кое-как и посмотрел на себя в зеркало. Вид был убедительный: опухшая морда человека, который сам придумал себе каторгу и теперь честно на неё явился.

Я взял кастрюлю, самую звонкую, что нашлась под рукой, сунул в неё столовую ложку и вышел в коридор. Корпус ещё спал. Пацаны жили на первом этаже, и потому я двинулся прямиком туда.

За окнами только серело, лампы горели тускло, полутёмный проход тянулся вперёд.

Я дошёл до комнаты красных, держа кастрюлю в руках. Что в лагере было устроено правильно — так это то, что всех мажоров из одной группы держали в одной большой комнате.

Я взялся за ручку, открыл дверь и рявкнул так, что даже сам немного взбодрился:

— Рота, подъём!

И сразу же зарядил ложкой в кастрюлю.

Глава 20

Грохот вышел отменный. Комната вздрогнула вся целиком. Пацаны начали вскакивать или с матом натягивать подушки на голову.

— Да пошёл ты нахрен! — донеслось слева.

— Ты охренел, Михалыч⁈ — добавили с дальней койки.

Ярик сполз с кровати наполовину, вылупился на меня одним сонным глазом. Глеб уже сидел на койке, щурился со злой рожей. Мирон из-под одеяла выдал такую матерную конструкцию, что я почти зауважал его творческий подход. Елисей натянул на голову край простыни и буркнул что-то неразборчивое.

Самых упорных пришлось лечить водой. Благо бутылка с минералкой стояла на тумбочке одного из пацанов. Я прямо на ходу плеснул водой на первую попавшуюся физиономию. Эффект был лучше любого педагогического совета. Парень подскочил так, будто его током ударило.

— Ты совсем⁈

Второй получил уже щедрее. Я перевернул бутылку прямо над его головой и лил до тех пор, пока пацан не вскочил. Он сел мокрый, злой, волосы торчком, а взгляд убийственный. Третий только открыл рот сказать что-то важное, но я плеснул ему в физиономию до того, как мысль успела оформиться. Через полминуты в комнате не осталось сонных. Остались взбешённые, мокрые и очень злые пацаны, что для старта дня было гораздо полезнее вялого овощного состояния.

Я поставил кастрюлю на тумбочку и наконец перешёл к сути:

— Значит так, красавцы. Сейчас будет пробежка. Потом я покажу вам одно замечательное место. Полезем в ледяную воду. Всё это Даня снимет на видео, и запись уедет вашим батям. Вот они это заценят куда сильнее всей вашей психологической дряни, которую тут обычно продают за большие деньги.

Разъярённые взгляды тотчас устремились на меня. Злость никуда не делась, вода капала с одеял и рож, только теперь у этого балагана появилось понимание, куда я их тяну.

— Это всё херня, — тут же выплюнул Глеб. — Никуда мы не пойдём.

— Да пошёл ты со своим лагерем, — добавил ещё один красный из его «могучей кучки», вытирая лицо майкой.

— Я обратно сейчас лягу, — прохрипел Леон.

— Ложись, — сказал я. — Потом лёжа тебя и снимем. Пусть батя посмотрит, что боевые качества у тебя отсутствуют напрочь.

Глеб провёл ладонью по лбу, посмотрел на мокрую руку и тяжело спросил:

— Ты серьёзно сейчас?

Я взглянул на него.

— Нет. Я вас водой для красоты поливал. Конечно, серьёзно.

Пацан скривился. Глебу с утра не нравилось вообще всё: моя рожа, кастрюля, сама идея пробежки и всё прочее. Только назад он уже не лёг. Тут сработал простой мужской закон: первым дать слабину в комнате, где все смотрят друг на друга, для такого, как он, было хуже утреннего расстрела.

— Да кто это вообще оценит? — бросил Елисей, вытирая воду с шеи. — Батя мой максимум скажет: «Сынок, ты совсем дурачок?»

— Смотря как снять, — ответил я. — Бодрые лица, холодная вода, ранний старт, дисциплина, мужская закалка. Ваши отцы это оторвут с руками и ещё попросят повторить.

— Может, и правда оторвут, — протянул Ярик, уже оживая на глазах. — Особенно если красиво монтажнуть.

— Вот! — сказал я.

Но остальные посмотрели на него с ненавистью.

Со своей койки Мирон проворчал:

— Вот это, конечно, утро мечты…

Он тоже ложиться не собирался. Сидел, ворчал и прикидывал, как поступить. Я дал красным пару секунд повариться в собственной злости, потом поднял ставку:

— Давайте так. Если я прав, делаем это теперь каждый день. Если не прав, я от вас отваливаю, и вы спите хоть до самого завтрака.

— Да ну… не может такого быть! — сказал Глеб. — Моя матушка потом директору голову за такое открутит…

— А батя будет аплодировать стоя, — перебил я пацана.

— Ну нет…

— Давай проверим? — предложил я.

Глеб задумался. Пацаны начали переглядываться. По факту они уже встали, и поспать дальше уже ни у кого бы не получилось. А я предлагал дело — сделайте то, что я предлагаю, и получите благодарных отцов. Ну или валите всё на меня, если им сегодняшнее утро не понравится и, как сказал Глеб, поднимется скандал.

Сам Глеб, как и другие пацаны из его шайки и, кстати, шайки Леона тоже, всё ещё смотрели на меня со злостью. Они прекрасно понимали логику происходящего.

— Ох, Роман Михайлович, ну и рискуете же вы — как говорит мой батя, — за такие шутки в зубах бывают промежутки, — сказал Леон со своей койки. — А я согласен!

— И я, — следом со своей койки поднялся Глеб, чтобы не отставать от своего главного конкурента.

Как по взмаху волшебной палочки, со своих коек начали подниматься и другие пацаны. Раз уж их лидеры впрягались в предложенное начинание, то им оставаться в стороне было не комильфо.

Поднялась и моя четвёрка. Причём молча, как будто бы мне даже доверяя.

— Риск, пацаны, — дело благородное, — сухо сказал я. — И я повторю, что весь гнев ваших отцов я беру на себя.

Пацаны начали хихикать: для них моя партия была проиграна, даже не успев начаться. Ну пусть смеются, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

— Но, — я поднял указательный палец, обводя красных взглядом поочерёдно. — чтобы у