тоже услышали шум. Они уставились на шествие с таким же обалдением, как и их куратор.

— Что такое, Фёдор Константинович? — я широко улыбнулся. — Осознанность не успела?

Он моргнул.

— Это… это…

— Как придумаете, как это обозвать, так скажете. Но могу подсказать сразу: это мотивация и дисциплина.

Я хлопнул его по плечу, развернулся, кивком позвал за собой красных, а Даня снимал всё происходящее на камеру.

— Роман Михайлович, — выговорил Федя уже мне в спину, — вы понимаете, что это очень… спорная научная конструкция?

Елисей, не прекращая долбить по кастрюле, довольно оскалился.

— Да, Фёдор Константинович. Наука требует жертв, — бросил я через плечо.

Потом наклонился к Дане:

— Снял лицо Фёдора Константиновича?

— Ага, — ответил Даня. — Очень выразительное.

— Оставь. Для архива.

Федя выпрямился, попытался вернуть себе инициативу и сухо выдал:

— Посмотрим, чем это закончится.

— Вот и я о том же, — ответил я. — Пацаны, шагом марш.

Красные двинулись дальше по коридору. Музыка гремела, Даня пятился с камерой, а Федя так и остался стоять посреди прохода.

Он ещё несколько секунд просто смотрел нам вслед и реально не знал, что сказать и что делать. В этот момент Федя меня явно ненавидел, и это, надо признать, приятно грело лучше любого утреннего чая.

Мы вывалились из корпуса в серое, сырое утро. Трава у дорожки блестела от росы, на деревьях чирикали птицы, которым, в отличие от моих воспитанников, подъём в шесть утра казался вполне естественным состоянием.

— Стройся! — рявкнул я, одновременно показав Елисею вырубать пионерский марш. — Теперь побежали. Темп держим общий. Кто сдохнет раньше родника, того Даня снимет крупным планом.

Пацанам моя затея, разумеется, не нравилась. Только нравится — это одно, а делать — совсем другое. Из строя сразу прилетел едкий вопрос:

— Роман Михайлович, а вы бежать будете?

Я посмотрел на говорившего и кивнул:

— Конечно. А вы побежите за мной. Айда!

Я побежал, а пацаны рванули за мной — с хриплым дыханием и с недовольными лицами. Дорожка пошла между корпусами, потом свернула к деревьям, и лагерь остался за спиной. Под ногами захрустел гравий, потом земля стала мягче, и скоро мы уже бежали по тропе, где слева тянулся редкий лесок, а справа темнела полоса кустов.

Маршрут, который я опробовал на пробежке накануне.

Я держал темп. Для моего тела это тоже был не санаторий. После вчерашнего зала ноги налились тупой тяжестью, правый бок снова напомнил о себе уже на первых сотнях метров, но пришлось собираться в кулак. Пацаны этого видеть не должны были. Если бы я сейчас стоял где-нибудь на дорожке в роли великого тренера и махал рукой, вся сцена рассыпалась бы к чёрту. А тут — вполне понятный себе колорит: теперь уже никто из мажоров не хотел проигрывать дохляку-психологу.

Леон действительно бодрился на понтах. Бежал справа от меня, улыбался через силу и комментировал всё подряд, как экскурсовод.

— Шикарное утро, — сообщил он. — Просто мечта. Воздух, природа, всё как я люблю.

— Дыши носом, юморист, — бросил я. — А то через минуту сдохнешь.

Леон покосился на меня, но замолчал. Сзади доносилось тяжёлое, злое дыхание Глеба. Этот молчал и бежал так, будто этой пробежкой действительно кого-то собирался наказать. Хотя почему кого-то — вполне понятно, что меня. Пацаны из обоих «лагерей» своих вожаков тоже отыгрывали хорошие мины при плохой игре.

Но особо радовала моя четвёрка карапузиков из нашего клуба неудачников. Елисей, Добрыня и другие пацаны из квартета тащились в самом хвосте. Но никто из них даже и не думал переходить на шаг, чего бы это им ни стоило.

На самом деле, как бы я ни хулил новое тело себя любимого, а фактические физические кондиции подавляющего большинства красных оставляли желать лучшего. Проще говоря, опытным взглядом мне было видно, что красные просто никакущие атлеты. Моя бабуля, прошедшая войну и передвигавшаяся на костылях, и то бодрее пробежала бы дистанцию от лагеря до родника.

Глеб, хоть и был в группе самым здоровым лбом, всё-таки начал замедляться, на что тотчас получил едкий комментарий от Леона.

— Глебушка, ты если сейчас сдохнешь, я потом скажу, что ты пал смертью храбрых.

— Пошёл ты, — огрызнулся тот. — Сам первый посыплешься.

Кто его знает, сколько здесь было километров до родника, но ко мне начали подкрадываться сомнения, что красные до него тупо не добегут.

Примерно на половине дистанции пацаны окончательно замолчали и перешли на тяжёлое сопение. У меня самого бок уже резал вполне предметно. Хотелось сбросить темп, дать себе полминуты слабости, пройтись шагом и выдохнуть. Я этого не делал.

Даня, к моему удивлению, тащился рядом с краю и всё так же снимал. Камера у него, конечно, жила своей жизнью: картинка наверняка дёргалась и уплывала, но в этом и была нужная правда момента. Искусство, как и наука, требовало жертв.

— Михалыч, — прохрипел Мирон, — если мы сейчас добежим, ты обязан признать, что мы красавцы.

— Добегите сначала, — сказал я.

Из-за поворота наконец послышался плеск воды — тот самый родник, к которому я их и тащил. Тропа спустилась вниз между деревьями, и через несколько секунд мы выбежали к небольшой поляне, где из каменного склона била прозрачная ледяная струя. Внизу был разлив — широкий, по пояс взрослому, с прозрачной ледяной водой.

Красные остановились. Несколько секунд все просто дышали. Пацаны сгибались, уперев руки в колени, и упорно пытались сделать вид, что для них это лёгкая разминка. Я тоже взял пару секунд на то, чтобы перевести дыхание, а потом сказал:

— До трусов раздеваемся, пока не остыли.

Они вскинули на меня совершенно ошарашенные глаза.

И вот тут был тонкий момент, который я как раз и ждал. Дело было даже не в ледяной воде. До неё они ещё не дошли. Проблема была проще и для них куда неприятнее: никто из них не был Аполлоном, и показать друг другу свои тщедушные городские тушки им хотелось примерно так же, как добровольно читать вслух свои школьные сочинения про внутренний мир. Спали они, кстати, в пижамах, и это только усугубляло общую картину. Одно дело — сидеть ночью по койкам в майках и штанах, когда все свои и темно. Другое — утром, после бега, стоять у воды и понимать, что сейчас придётся раздеваться почти догола на глазах у таких же,