чувствовал себя иссохшим деревом, руки-ветки, обнимающие Ниру скрипели, и трещали ноги-корни, которыми Эд врос в каменный сырой пол. Хотелось пить, всем телом, каждой клеткой кожи впитывать жизненную влагу.

Он хотел что-то сказать, но мгновенно растрескавшиеся губы не смогли издать ни одного членораздельного звука, вырвался только какой-то скрип, а следом — шелест его рубашки, упавшей прямо на пол. Сухое дерево, скинувшее листву, жаждало дождя, чтобы вновь расцвести.

Дальнейшее Эд помнил смутно, как в тумане. Длинный поцелуй, самый лучший, который когда-либо происходил в его жизни, а затем — провал. Вынырнул из пучины страсти только на следующий день, и то — словно не полностью, а огромная часть его разума осталась там, в тёмном и влажном коридоре «Лаки».

Эд будто всё время находился в опьянении, но не в радостной его стадии, а сразу в том состоянии, когда все кругом кажутся врагами и хочется разнести к чертям собачим опостылевший мир. А когда доходил до высшей точки кипения, вдруг обнаруживал себя, танцующим у шеста в «Лаки». А всё остальное, происходящее между этими «стриптизными» проблесками, было тягуче-непонятным.

— Вот и всё, — как-то совершенно безнадёжно закончил Эд. — Не знаю, что это за болезнь такая. Наверное, нервы или психика, да? Я думаю, может, от таблеток, которые пил, ну, чтобы это…

Он смутился.

— Когда Нира вернулась, я тренироваться стал, гири, отжимания там… Сначала — дома, затем хотел в качалку записаться. Не успел, как-то навалилась эта хрень… А таблетки купил, чтобы мышечную массу и всё такое…

Гордей покачал головой.

— Я не думаю. Всё, конечно, может быть, только… Ты знаешь, чей это костюм?

Эд как-то сжался весь, побледнел даже за слоем грима, щедро облепившего его лицо.

— Нннет…

Он выпалил это слишком торопливо, и Гордей понял: знает.

— Вспомни, Эд, — ласково сказал он. — В тот вечер, восемнадцать лет назад. У шеста танцевал парень в точно таком же костюме и парике. Патрик, безобидный фрик с отклонениями в развитии. Вернее…

Он замешкался. Всё было сложно, а теперь становилось и вовсе невыносимо запутанным.

— В общем, я узнал кое-что недавно. В тот вечер у шеста, кажется, был уже не Патрик, кто-то другой, притворяющийся им…

Гордей решил пока не говорить и без того чересчур растерянному Эду, что Патрик к тому времени замерзал совершенно голый на берегу скованной льдом Яруги. Он хотел успокоить друга, но никак не мог заставить себя протянуть руку, чтобы потрепать Эда как обычно за плечо. Это существо, которое говорило как Эд и даже изредка напоминало друга, вызывало у него жалость пополам с омерзением.

Гордей вообще с детства не любил ряженых. Тех, кто даже в шутку и на потеху публике выдаёт себя за кого-то другого. И если к женщинам он относился снисходительно, то мужиков в подобном обличии старался обходить десятой дорогой.

— Знаешь, — сказал он Эду, так и не дотронувшись до него. — Ты бы это… Как тут умываешься, когда заканчиваешь своё… представление? Сними грим и тряпки, а? И мы поговорим. Ты же голодный, наверное, если уже сутки тут торчишь?

Эд понял, что Гордею невыносимо на него такого смотреть. Он сжался виновато, но покачал головой.

— Ещё не время, — ответил тихо и упрямо. — Я знаю, что ещё не время снимать маски.

— А ещё ты знаешь Патрика, — твёрдо сказал Гордей. — И не ври мне. Давай, снимай свою эту… маску «ничегонезнания».

Эд съёжился ещё больше, стал совсем какой-то крошечный. Маленький стрип-клоун со старческим размалёванным лицом.

— Ну да, — произнёс он сквозь силу, неохотно. — Только… Это, между нами, ладно? Я не очень горжусь тем, что сделал, когда был пацаном.

— И ты тоже, — вздохнул Гордей, уже ничему не удивляясь.

Глава двадцатая

Истории о девушках и утопленниках

Всю дорогу, пока Гордей вёз наконец-то умытого и переодетого в грязные, но, по крайней мере, обычные его тряпки Эда, они молчали. Сдал притихшего и сразу ставшего сонным друга с рук на руки Полине и Ирине Александровне. Отъехав от дома, где жила мать Эда, Гордей остановил машину в каком-то небольшом тупиковом переулке и задумался. История, которую рассказал, сбиваясь и мямля, Эд, изначально по своей сути выглядела очень некрасивой, а в свете последних событий вообще дикой.

Он и в самом деле знал Патрика. В отличие от Гордея, который восемнадцать лет назад совершенно не обращал внимания на странного парня, пока не заметил на вечеринке «70-х» в отвратительно кислотном наряде.

И Эд Патрика ненавидел. Хотя тот не сделал ему ничего плохого, и вообще ни разу, кажется, не остановил на невзрачном подростке даже взгляда. Но невидимые черти вспыхивали, разрывая на части изнанку Эда, стоило безобидному фрику появиться в его поле зрения. Гордей подумал, что так беспричинно и до одури можно ненавидеть в другом человеке только собственное отражение. Того, что в себе не переносишь и стараешься не замечать.

Какие вулканы и тайфуны бушевали в юноше Эде, всегда остававшимся внешне меланхолично-равнодушным? Этого классический Пьеро, как назвала его когда-то мимоходом наблюдательная Кайса, и сам не мог сформулировать. Неисполненные желания были так глубоко утрамбованы в дебрях его души и запечатаны железобетонным «Табу», что казались лишённым для Эда всякого смысла.

— Да ну на фиг, — сказал бы он любому, намекнувшему, что Эду на самом деле хочется ярких одежд, искромётного, переходящего грань пристойности веселья и кровавого мордобоя.

Всё это, кроме кровавого мордобоя, присутствовало в жизни безмятежного Патрика. Эду наверняка казалось, что богатый бездельник с лёгкой степенью дебильности, делающей его ещё более счастливым, в полной мере владеет тем, чего никогда не иметь Эду. Свободой от самого себя. И мальчик люто ненавидел взрослого уже мужчину — а им в шестнадцать все двадцатилетние казались даже пожилыми, — который приходил в «Лаки» в ярких одеждах и белых башмаках с длинными загнутыми носами, и все стрип-девочки улыбались ему, как давнему другу, и разрешали угощать себя в неимоверных количествах, и иногда садились к нему на колени в благодарность.

Это только то, что видел Эд, когда удавалось прошмыгнуть мимо охраны в «Лаки», издалека и недолго. Но воображение дорисовывало всё остальное.

Последней каплей стала какая-то сальная шутка, которую Патрик мимоходом отпустил в сторону Ниры, Эд побелел от ярости, девочка заметила и очень удивилась:

— Ты чего? Это же Патрик…

— Как он смеет⁈ А ты…

Она улыбнулась:

— Я не обижаюсь. Знаешь, у него ведь душа ребёнка, спрятанная во взрослом теле. Он, как малыш, не понимает смысла того, что сейчас сказал. Услышал, как где-то смеются над подобной