найти? Для чего взял грех на душу и проник несанкционированно на чужую частную собственность?

Конкретно он сильно сомневался, что вот тут же найдёт спрятавшегося в чреве «Лаки» Булена и вытрясет из него правду, что за чертовщина тут творится, но твёрдо знал, что должен хотя бы попытаться это сделать.

А ещё…

Кто-то таился в зловещем «Лаки», выставленном на продажу.

Гордей кожей чувствовал, что сейчас он в доме не один. Это не пугало, нет. Странным образом раззадоривало, возбуждало, впрыскивало адреналин. Гордей вдруг превратился в юнца, впервые летящего на свидание. А если ещё вернее: крутолобым, глупым от избытка молодости и силы щенком, мчащимся за белкой.

Он, сдерживая себя, чтобы не побежать, осторожно свернул направо и, как ожидал, очутился на тёмной лестнице. Не длинной — всего несколько ступенек, но свалиться в полной тьме совсем не хотелось. Гордей знал, как люди умудряются пострадать, даже упав с невысокой табуретки. Он включил телефон и пошёл вниз, а потом вглубь, стараясь наступать ровно туда, куда падало смутное пятно дёргающегося света.

Как ни старался Гордей двигаться тихо, у него это получалось очень плохо. Что-то скрипело под ногами с каждым шагом, потрескивало справа и слева. Пол казался неровным, он вспучился местами от времени, и Гордей даже видел, как в небольшом пятнышке света от мобильника клубится лёгкий, сверкающий туман.

Он шёл по тёмному коридору уже минут пять, когда вдруг послышался невнятный посторонний шум. Звук плыл откуда-то впереди и чуть сбоку, по касательной. То ли журчал ручей, то ли где-то быстро и сбивчиво говорили. Гордей остановился, насторожённо прислушался. Теперь он понимал, что это плыла песня, мелодия, в которую вплетались слова, но голос, выпевавший перекаты фраз, казался не совсем человеческим. Как будто отражалось дальнее, убегающее в иные миры эхо, а сам первоисточник звука испарился, пропал, никогда не существовал. Остались только отголоски.

Мог ли петь Булен-Тима? Гордей решил, что, кроме него, это здесь делать больше некому, и сама манера дурацкого бармена произносить звуки очень подходила этой песне.

Гордея опять охватил азарт. Осторожность совсем покинула его, и он рванул, то и дело натыкаясь на стены, вперёд. Буквально в несколько прыжков преодолел большую часть коридора, и песня становилась не то чтобы громче, но точно — яснее и внятнее.

Звук шёл от одной из гримёрок. Полный уверенности в своей правоте Гордей рванул дверную ручку с такой силой, что задрожали хлипкие перегородки. Свет от большого переносного фонаря, зацепленного на старинной рогатой вешалке для верхней одежды, ослепил его, усиленным отражением зеркала.

Здесь было ещё холоднее, чем в коридоре, влажная промозглость тут же радостно рванула в Гордея, забралась под одежду, мгновенно заколола во всём теле.

Он машинально прикрыл лицо ладонью, а когда смог наконец-то проморгаться, то увидел перед собой кислотно-аляпистое существо. В глаза сразу бросался ядовито-изумрудный цвет лосин, плотно обтягивающих сухие мужские ноги. Разноцветная рубаха-разлетайка а-ля «наркобарон Дон Педро на отдыхе» свисала как с плечиков для одежды, словно под ней совсем не было тела.

Существо сидело перед большим туалетным столиком, венчавшимся пыльным трюмо, и половину лица незнакомца закрывала пронзительно-зелёная чёлка. Она даже не шелохнулась, когда сидевшее нечто вскинулось на скрип двери.

— Что⁈ — закричало оно, и мелодия, лившаяся из этой гримёрки, прекратилась. — Кто⁈

— Патрик? — почему-то спросил Гордей.

Когда до Гордея донеслось это «что», он сразу понял: перед ним вовсе не Тима-Булен, хотя голос, очеловечившись, показался знакомым.

— Какого чёрта⁈ — вскрикнуло существо ещё раз, пристально вглядываясь в темноту, из которой появился Гордей.

Оно не было ирреальным, по крайней мере, не какой-то сущностью из ужастиков, прекрасно чувствующей себя в темноте. Из-под зелёной чёлки Гордей не мог различить глаз и вообще — лица, только по искусственному, капроновому отсвету от волос почувствовал, что это парик.

От существа тянуло страхом, и Гордей поднял две руки вверх в примиряющем жесте. Всего-навсего перепуганный шизик, забравшийся в заброшенный бар. Может, он фанател от стрип-девочек, а «Лаки» всё ещё оставался легендой танцев у шеста. Не хватало, чтобы этот ядовито-зелёный впал в истерику.

— У меня нет дурных намерений, — стараясь смягчить голос почти до шёпота, произнёс Гордей. — Я…

Сказать «мимо проходил» — глупее не придумаешь. Но что-то нужно было говорить — ровно, спокойно и без остановки. Погасить зарождающийся припадок, чем бы он ни был вызван.

— Я тут просто кое-кого ищу… Вы не видели местного бармена? Он белобрысый такой, совсем белый, а глаза — очень синие?

— Гордей? — вдруг удивлённо, но уже вполне спокойно спросило существо, откидывая капроновую чёлку с глаз.

— Твою ж мать, — охнул Гордей.

В сильно накрашенном лице он разглядел образ Эда. Только… С какого перепугу пропавший друг так сильно обвёл глаза, покрыл зелёным веки, а ярко красным — губы?

— Эд, — растерянно произнёс Гордей и сделал шаг в комнату. — Какого чёрта?

— Вот видишь, — ответил совершенно идиотский Эд. — Как оно всё получилось.

Гордей никогда не замечал за Эдом подобных склонностей. Это была даже не транссексуальность. Чудовищно разукрашенный друг не пытался создать женственность, скорее, он напоминал сумасшедшего, пытающегося скрыть свой настоящий облик. Но голос его был вполне нормальным, только очень расстроенным.

— Не знаю, что сказать, — наконец произнёс Гордей. — Честно говоря, я в полном замешательстве. Ты в курсе, что Полина после того, как ты ушёл, помчалась к Ирине Александровне? Если бы я вовремя не приехал, неизвестно, чем для твоей мамы этот взбрык мог закончиться…

— Полина — дура, ты же это знаешь, — чересчур спокойно и буднично произнёс Эд.

Словно они встретились на улице, и на нём был привычный костюм, а лицо не кричало всеми красками ядовитой радуги.

— Чёрт меня дёрнул тогда жениться. Мама настояла. Присаживайся…

Он кивнул на пыльное кресло у второго гримёрного зеркала чуть дальше от входа. Гордей только сейчас заметил, что нелепо застрял прямо посередине комнаты, не зная, куда деть руки.

На кресле кучей громоздились разноцветные бумажные и картонные шляпы, такие старые, что казалось — тронь, и рассыпятся в прах. Гордею трогать их совсем не хотелось, поэтому он прислонился к краю трюмо, столик которого казался не таким пыльным. Видимо, Эд случайно протёр его рукавами своей невероятно кричащей рубахи. Гордей сейчас мог в деталях разглядеть, как по этому великолепию густо и часто рассыпались кривые пальмы и яркие попугаи.

— На самом деле, я тоже не знаю, как всё это объяснить…

Гордей старательно отворачивался, чтобы не смотреть в угольно чёрные глаза друга. Они размазались на поллица, и Эд выглядел, как енот, вляпавшийся мордой в ярко-зелёные и