кроваво-красные краски. А чёлка бросала дополнительно изумрудный отсвет на его лицо.

— Начни сначала, — посоветовал Гордей. — Но прежде, чем ты признаешься, что в детских яслях тебя тянуло к куклам вместо машинок, скажи: ты тут, в «Лаки» сегодня встречал кого-нибудь?

— Не было ничего такого в яслях, — слабо улыбнулся Эд, всё-таки отразивший шутку. — А тут я не видел никого… Человеческого. Только какой-то кот шмыгнул у меня из-под ног, когда я пришёл к подиуму. Помню, потому что перепугался до ужаса, от неожиданно даже завопил. Никого тут нет, если бы был, то на мой вопль точно бы отреагировал.

— А чего ты попёрся к подиуму? — спросил Гордей. — Нет, вообще всё-таки начни сначала. Вот это — клоунские тряпки, жуткий макияж и непонятная страсть к заброшенным стрип-клубам.

— «Лаки» — не стрип-клуб, — вдруг обиженно возразил Эд.

— Да ну?

— Это просто очень весёлое место! Ну ты же и сам знаешь! Тематические вечеринки, выступления артистов…

— Львы, клоуны и куропатки… — дополнил Гордей. — В общем, цирк для совершеннолетних. Театр юного зрителя восемнадцать плюс.

Удивительным казалось и возмущение Эда, и то, каким обиженным тоном он сказал «вечеринки, артистов». Хотя до момента, пока Гордей не обозвал «Лаки» стрип-клубом (но по сути бар таким и являлся), это был вполне привычный Эд. Только неудачно вырядившийся. А сейчас в нём словно заговорил кто-то чужой.

Гордей непроизвольно вздрогнул. Ощущение казалось таким же, как в последнее время, когда Кайса вдруг выдавала совершенно несвойственные ей реплики и реакции на события.

— Ладно, — сказал Эд. — Забыли. Наверное, я болен. Накатывает странное ощущение. Чувствую, как кровь вскипает, становится горячей такой, изнутри жжёт. В голову кидается жаром, я начинаю истерить словно тётка на гормонах. И меня… тянет сюда. Не знаю, что именно. Тянет и всё. Прихожу, надеваю этот ужасный прикид. Нашёл в ящичке будуарного столика какую-то старую косметику, зачем-то размалёвываю себе лицо и… Не смейся, ладно, но принимаюсь танцевать у шеста. Вот тогда только отпускает. Становится легче. Будто выпил водки и попустило. Как-то так…

— И давно ты…

— В том-то и дело… В том-то и дело, — задумчиво произнёс Эд, разглядывая своё безобразное лицо в зеркале с какой-то невероятной тоской.

— Что — в том-то и дело?

— А то, что началось это всё, когда Нира…

— Вернулась?

— Нет. Когда второй раз умерла.

То, что рассказал Эд, имело привкус невидимого для остального мира безумия, которое Гордей чувствовал в Кайсе. А потом — в Мике. И теперь — в Эде.

Сначала Эд был счастлив. Он не думал, как Гордей о странностях Нириного появления, не старался ни в чём разобраться. Просто наслаждался ощущениями, нахлынувшими с возвращением своей первой любви. Он снова был молод, горяч, готов на безумства и подвиги. Кровь бурлила, голова отключалась — прекрасное опьянение юностью, которое Эд уже порядком подзабыл.

И когда Нира вдруг посмотрела на него тем самым, особенно заинтересованным взглядом — а его ни с чем не спутаешь, — это было ещё одно чудо, сорвавшее ему крышу окончательно.

Эд потерял голову. Никогда Нира не замечала его вот так, заключая в круг, известный только им двоим. Никогда не пожимала горячей лихорадочной ладонью под столом его колено. Они сидели, как и прежде вчетвером, говорили о чём-то, вспоминали былые дни, а пальцы её скользили выше и выше по бедру, пощипывая кожу сквозь джинсы, выжигая линию, которая острым концом целилась прямо в напряжённый пах. Эд уже даже не слышал, о чём шла непринуждённая беседа, он весь превратился в эту линию, напрягся как струна, ему казалось, что он звенит от малейшего движения воздуха в полутёмном баре.

— Булен, — Нира крикнула в сторону стойки, и пальцы замерли, а потом пропали с его джинсов, и Эд чуть не застонал теперь уже от разочарования.

Она с досадой повернулась к бару и заметив, что странного Булена там нет, поморщилась.

— Подождите немного, я принесу ещё коньяка.

И, скользнув по Эду затягивающим взглядом, поднялась из-за столика.

— Этот мальчишка опять отправился ловить мышей, — пошутила Нира, и все засмеялись.

Только недавно Мика сказал, что Нирин бармен чем-то напоминает ему кота, и Нира пришла в восторг от такого сравнения. Впрочем, она приходила в восторг от всего, что они говорили. Это было странно и непривычно, но столько лет прошло, и им приходилось теперь словно знакомиться заново.

Она отправилась куда-то вглубь темноты, сгущавшейся за стойкой, и Эд вдруг стремительно поднялся:

— Я пойду помогу ей…

А Мика и Гордей даже не заметили, так увлечённо говорили между собой…

* * *

— Постой, — удивился Гордей. — Когда такое было?

Он в упор не помнил этого эпизода. С момента возвращения они встречались с Нирой три раза, а в последний на вечеринке в честь открытия, прямо перед её смертью.

— Так, когда мы пришли второй раз, она ещё всем раздала такие красивые открытки-приглашения. «Лаки» возвращается и всё такое.

— Не было приглашений, — твёрдо сказал Гордей. — Это я бы точно запомнил. Она нам сообщила об открытии без всяких лишних экивоков. И чтобы вы вдвоём отправились в подсобку… Ты ври, да не завирайся.

В тот самый вечер, о котором рассказывал Эд, и в то самое время, которое друг имел в виду, Гордей с Нирой долго говорили наедине под «поцелуйными» тополями. Нира не могла быть одновременно и с ним на улице, и целоваться с Эдом в коридоре чёрного хода.

И с Микой, утверждающим, что Нира в то же самое время обольщала его, не могла.

— Ты просто не помнишь, — упрямо повторил Эд. — А приглашение я тебе потом покажу. Я его в старых книгах от Полины спрятал. На память.

* * *

Он отправился тогда за Нирой в темноту и сырость, сразу почувствовал странную подвальную влажность и даже успел удивиться. Если тут находится склад, то почему так промозгло? Разве продукты и классный алкоголь хранят в таком мокром месте?

Он уже почти ничего не видел в сгустившейся темноте, шёл за её дыханием и шелестом лёгких шагов. Нира передвигалась в этом мраке на удивление свободно, наверное, вела память тела, которая с детства запечатлела в себе все повороты здания.

Когда она внезапно остановилась, Эд по инерции чуть не сбил её, но тут же схватил в охапку ждущими руками, одновременно не давая упасть и желая забрать всю себе, присвоить, слиться.

Поцелуи сначала были короткие, жалящие, а потом они слились в один длинный, бесконечно длинный поцелуй. Он был наполнен влагой, жизненными соками, но почему-то чем дольше поцелуй длился, тем более ненасытным становился Эд. Он