Кайса, Нира, потом ещё какая-то женщина незнакомая, и Облако появилась. «Главное, что тебя там ждут…» Я лежу, а они все надо мной склонились и смотрят так… С такой любовью, что у меня голова закружилась. Словно понял в этот момент что-то самое главное. «Ты не выбираешь смерть, но во что превратиться после жизни: в дерьмо или песню, это каждый определяет сам». И тут…

Мика с сожалением посмотрел на Гордея.

— И тут на меня удары посыпались. Открываю глаза: ты по щекам молотишь. В тот самый момент истины.

— Чушь, — сказал Гордей и вдруг, неожиданно для себя, обнял Мику за плечи. — Вся эта мистическая любовь — полная ерунда. Какая истина, Мика? Помнишь, как мы с тобой на Яруге у нашей дачи щук ловили, а? Ты ещё несколько комаров тогда нечаянно съел и ругался. А отец услышал и тебя за ухо схватил, помнишь?

Мика кивнул. В глазах его появилось что-то далёкое, детское, настоящее. Истинный Мика, тот, каким его планировал, наверное, Господь. Он возвращался.

— Вода, как парное молоко, — сказал, задумчиво улыбаясь. — Девчонки купаться полезли, весь клёв взбаламутили, тогда и мы — за ними. Звёзды… Крупные такие звёзды… И камень огромный в воде, за день солнцем прогрелся. Мы лежали, наплававшись и набесившись, на этом камне. Пахло и водой, и звёздами, и луной, и… коровьими лепёшками с другого берега несло…

— Там хозяйство большое было, коровники, — засмеялся Гордей. — Вот тот вечер — это настоящее. Истинное. Река, комары, звёзды. А то, что ты слышал и ощущал — глюки. И всё остальное — наносное, оно отлетает, как шелуха. Не давай себе обрасти всякой гадостью, вот и всё. Держись за этот вечер, он и есть настоящий маяк твоей судьбы. Сверяй всё по нему.

— Но я сделал это, — упрямо сказал Мика, с неохотой покидая память о том вечере. — Никуда не денешься…

— Не знаю, как насчёт дерьма или песни, в которую выбираешь превратиться, — сказал уверенно Гордей, — но моя фельдшер всегда приговаривает: «Жизнь прожить, не поле перейти». Ни один человек не может оставаться кристально чистым, каждый, даже самый лучший, совершает поступки, которыми не гордится. Люди при соприкосновении делают друг другу больно, это я уже точно знаю. Даже не желая и не собираясь, как ёжики колют самых близких иголками. Никуда от этого не деться. Это тоже — жизнь.

— И ты? — изумился Мика. — Такой безупречный, кололся иголками и совершал?

— Конечно. И до сих пор совершаю то, чем ни капли не горжусь. И, пожалуй, я не буду тебе об этом рассказывать. И вообще никому и никогда.

Глава девятнадцатая

Некто нашелся там, где не должен был быть

«Неужели люди, которых никогда не любили, превращаются после смерти в котов?» — почему-то думал Гордей, направляясь к «Лаки».

Он имел в виду Тиму-Булена, но, конечно, думал так совершенно безотносительно к реальности. Метафизически и символически.

Общей для всех истины не существует. Просто потому, что каждый видит то, что хочет. Можно искать в любой мелочи мистические знаки, а можно в самом невероятном событии докопаться до реальных его объяснений. Гордей предпочитал второе. Если ему удастся поймать этого неуловимого оборотня и как следует поговорить с ним, всё станет ясно.

Жаль только, что приходится действовать в одиночку. Эд пропал, а Мика ещё не пришёл в себя окончательно. И Гордей уже несколько притомился придумывать реальные оправдания странным событиям, а помощи ждать не приходилось.

Воровато оглядываясь: не видит ли кто, он обошёл здание бара с порядком обветшавшей парадной стороны, минуя вывеску «Продаётся». Снег, активно плывущий последнюю неделю, почти везде стаял. Площадка перед баром даже успела подсохнуть. Но на заднем дворе в вечной тени слепых руин заброшенного завода ещё толпились серые, грязные сугробы.

Гордей заходил в «Лаки» с заднего двора всего один раз, восемнадцать лет назад, и то его вела за собой Нира. Он помнил этот путь менее чем смутно, в памяти всполохами возникали куски коридора и тут же исчезали, поглощённые тьмой прошедшего времени.

С этой стороны окно было всего одно: небольшое и высокое, но не настолько, чтобы через него так уж трудно залезть внутрь. Мысль попасть в «Лаки» таким образом почему-то казалась Гордею менее преступной, чем выбив дверь. Хотя в юридических тонкостях подобного рода ему не приходилось разбираться до сих пор.

— Через окно, наверное, не так криминально, как со взломом, — прикинул он.

Когда-то отец учил Гордея вещам, которые, по его мнению, могут пригодиться в жизни настоящего мужчины. В том числе — карабкаться по вертикальной плоскости. Азы премудрости маленький Лёша Гордеев постигал на искусственной альпинистской скале для тренировок пожарных.

Конечно, проникновение в чужой дом с корыстной целью не входило в планы отца. Он и представить себе не мог, что Гордею навыки понадобятся именно один единственный раз и в таких обстоятельствах.

С точки зрения «покорения альпинистской стены», этот штурм выглядел довольно простым. Но и Гордей уже был далеко не юркий малец.

Оказалось, что тело ещё помнило заученные движения. Правда, минут пять оно сопротивлялось, и Гордей пару раз свалился, хорошо хоть не с приличной высоты. В конце концов, он добрался до окна, уже приготовившись выбивать стёкла, но к его радостному удивлению, фрамуга отворилась сама, от одного только касания. Перевалившись через подоконник, Гордей упал вниз, на холодный и сырой пол. В глазах стало темно, но не от того, что он ударился, а по вполне объективным причинам: свет в эту бетонную коробку поступал только сверху. Из того узкого, словно прищуренного окна, через которое Гордей и попал сюда, и скудного освещения явно не хватало на весь это склеп.

Мысль о гробнице сразу пришла ему в голову, как только Гордей очутился внутри. Промозглая влажность, тёмная сырость — живые люди сторонятся подобных мест. И самого Гордея в нечто такое могли втянуть только чрезвычайные обстоятельства.

Он сориентировался, быстро поднимаясь с неприятно выстуженного пола. Входная дверь с заднего двора должна быть правее окна. Из служебного холла, насколько он помнил, лестница ведёт вниз, в полуподвальные помещения. Склад, хозяйственные комнаты и прачечная. Затем — гримёрки для стиптизёрш и приглашённых исполнителей более «высокого жанра», комнатушки, наскоро разделённые хлипким гипсокартоном из ещё столовского пищевого цеха. Еду в «Лаки» не готовили, привозили закуски, которые оставалось только разогреть, и всё, что касалось кухни, отмерло за ненадобностью.

Если он свернёт вправо и пройдёт по коридору, подсвечивая мобильным или фонариком на брелоке для ключей, то… А что Гордей тут надеялся