отвечала невпопад, стала ставить уличные туфли в холодильник, а один раз Таня обнаружила в кастрюле с супом ключ от дома, который накануне они безуспешно искали по всей квартире.

— Да что с тобой? — спрашивала она, но Аня только недоумённо пожимала плечами:

— Музыка же… Неужели не слышишь?

А вскоре Аню начало тошнить по утрам, и очень красноречиво налилась грудь. Таня бы заподозрила беременность, но они всё время проводили вместе, спали в одной комнате, ходили парой в магазин… Кого и где бы могла повстречать Аня, да ещё и влюбиться настолько, что допустить так близко?

Но через несколько месяцев полез живот. И это уже никак не скрыть. Он становился всё больше, а лицо Ани — всё худее и синее. Глаза, провалившиеся в коричневые тени, жутко блестели из них нездоровой радостью.

И этого не могли не заметить родители. Они схватились за головы, потом — за Аню, и поволокли её к врачу. Диагноз был ясный и неотвратимый: седьмой месяц.

Кричали почему-то на Таню. За то, что не уследила. Хотя она и родилась раньше Ани всего на год, но номинально числилась старшей. В пропахшей валерьянкой комнате держали семейный совет. Постановили: рожать, хотя и так ясно, что деваться некуда. Седьмой месяц. Шутка ли?

Когда постановили, несколько успокоились. Мама даже как-то повеселела, кинулась зачем-то искать старые игрушки девочек, рассуждать, какие на первое время нужны кроватка и пелёнки.

А ночью Аня пропала. Таня не слышала, как она поднялась с постели и вышла из комнаты, а потом и из дома. Нашли её уже ближе к вечеру. На всё том же проклятом диком пляже. Талия у покойницы опять стала тонкой, как до беременности, а на лице застыло неземное, счастливое выражение.

— Я до сих пор так и не поняла, что случилось тогда, — сказала журналисту Таня. — Не понимаю и всё. В голове не укладывается.

Второй случай был очень похожий, молоденькая сотрудница местной библиотеки умненькая серая мышка в очках с классической грубой оправой услышала прекрасную песню, когда ходила рисовать какие-то пейзажи на берег реки. Из близких у неё в Яруге имелась только коллега, подходящая по возрасту, девушки приехали по распределению из вузов других городов. Коллега и рассказала журналисту, что подруга изменилась в одночасье, тоже стала рассеянной, задумчивой, улыбалась некстати и всё время пыталась напевать какую-то мелодию.

Закончилось так же. Только рассказчица заметила внезапную тошноту у подруги раньше, чем Таня у сестры, и пыталась заставить сделать аборт. Библиотекарша стояла за будущего ребёнка насмерть, не слушая никаких разумных доводов, и та отступила. А потом девушку нашли на берегу у вышки. Уже без плода и со счастливым выражением на лице.

Журналист утверждал, что в 1985 году было три таких случая. Но Гордей вдруг понял: нет, по меньшей мере, четыре. Ещё Лара Эльман, мать Ниры.

Он не мог поверить в сладкоголосого утопленника, и даже если на секунду допускал нечто подобное, то точно знал: от призраков не могут рождаться дети. Если духи и существовали, то в какой-то иной плоскости, может, там и имелись возможности для сладострастного слияния с девушками, но зачатие — увольте — вопрос сугубо земной и материальный.

Для рацио Гордея оставалась лазейка. А если какой-нибудь псих накачивал девушек психотропными веществами и насиловал при взаимном удовольствии? А после девушки, подсевшие как наркоманы на волшебные ощущения, искали испытанное наслаждение до полной потери самих себя. Это могло быть что-то вроде веселящего газа, например. Надо поискать заметки по теме, отметил про себя Гордей.

Оставался один вопрос: а как же Лара? Почему не сошла с ума после той выпускной ночи? Веди она себя странно, Кэри точно это бы заметила. Кэри… Конечно. То, что отличало Лару от подавляющего числа женщин, живущих на планете Земля: она не имела никакой зависимости от мужчин. Ни физической, ни моральной, ни материальной. Она любила отнюдь не платонической любовью свою подругу Кэри, и, поддавшись один раз действию неизвестного вещества, вернулась к ней. Суть Лары не впала в зависимость от сексуального мужского голоса, и всего того, что следовало далее.

Гордей аккуратно отложил газетные вырезки в сторону и взялся за рукописи Сергея Викторовича.

Половину из них составлял уже знакомый Гордею рассказ — грубая, почти дословная расшифровка диктофонной записи, а затем следовало всего два хаотичных наброска. Очевидно, дед пытался сформулировать свои мысли по поводу легенды о «сладкоголосом певце». Получилось у него довольно смутно.

«Если бы существовал на самом деле такой феномен, он должен был пользоваться телом материального человека. Иного объяснения я не вижу. Стень находит червоточину в душе намеченного носителя и с помощью своей „песни“ просачивается в него. Несчастный утрачивает способность сопротивляться, и стень окончательно пробирается в его душу и тело. Они сливаются, становятся единым целым»

«Это то, что может переместиться из одного физического состояния в другое с лёгкостью, которая нам кажется нереальной. Голос становится телом, камнем, водой или огнём: будто человек переходит из одного дома в другой. Музыка, запах, кожа и кости — ничто не имеет преград для стени. Наверное, как и время. Стень не может быть до или после. Время для неё и течёт, и стоит одновременно»

«Заводская столовая, утопленник пел в хоре, который собирался там вечерами. Кажется, здание столовой гораздо старше, чем сам завод. Узнать, что раньше находилось в ней…»

Недописанное предложение Сергей Викторович несколько раз жирно подчеркнул.

Это был последний листок в папке с надписью «Стень».

Гордей вспомнил свои ощущения, когда он смотрел на новую Кайсу. Как будто её тело стало домом, а из глаз-окон его смотрел кто-то другой. То ли гость, то ли квартирант, то ли новый владелец этого жилья.

«Приходила то ли Нира, то ли Кайса», — сказал Мика. «Она спросила: 'Кто ты?», — сказала Полина. «Перстень мне подарила Нира», — сказала Кайса.

Он боится её. Эту новую Кайсу. До мистической, необъяснимой жути боится. Хотя она стала лёгкой, весёлой, страстной… Но слишком.

За долгие годы на скорой он научился отстраняться от чужих страданий, не теряя при этом дозированного вежливого сочувствия. Это необходимо, чтобы не тащить чужое горе в собственный дом. Он думал, что, если будет следовать этому правилу, его пространство останется чистым. Маленький островок безмятежности и отдыха среди бушующих вокруг волн страстей, боли и безнадёги.

Но случилось страшное. Ужас появился не извне, а образовался в самом доме. Доме Гордея.

Глава двадцать первая

Сеанс Веры

Преображение Эда стало последней каплей, сломавшей железобетонную плотину реализма.